Написано в 1906 году…

27.03

Иннокентий Анненский. Лунная ночь в исходе зимы

Мы на полустанке,

Мы забыты ночью,

Тихой лунной ночью,

На лесной полянке…

Бред — или воочью

Мы на полустанке

И забыты ночью?

Далеко зашел ты,

Паровик усталый!

Доски бледно-жёлты,

Серебристо-жёлты,

И налип на шпалы

Иней мертво-талый.

Уж туда ль зашел ты,

Паровик усталый?

Тишь-то в лунном свете,

Или только греза

Эти тени, эти

Вздохи паровоза

И, осеребренный

Месяцем жемчужным,

Этот длинный, черный

Сторож станционный

С фонарем ненужным

На тени узорной?

Динь-динь-динь — и мимо,

Мимо грезы этой,

Так невозвратимо,

Так непоправимо

До конца не спетой,

И звенящей где-то

Еле ощутимо.

30.03 

Ель моя, елинка.  Вологодский поезд

Вот она — долинка,

Глуше нет угла, —

Ель моя, елинка!

Долго ж ты жила…

Долго ж ты тянулась

К своему оконцу,

Чтоб поближе к солнцу.

Если б ты видала,

Ель моя, елинка,

Старая старинка,

Если б ты видала

В ясные зеркала,

Чем ты только стала!

На твою унылость

Глядя, мне взгрустнулось…

Как ты вся согнулась,

Как ты обносилась.

И куда ж ты тянешь

Сломанные ветки:

Краше ведь не станешь

Молодой соседки.

Старость не пушинка,

Ель моя, елинка…

Бедная… Подруга!

Пусть им солнце с юга,

Молодым побегам…

Нам с тобой, елинка,

Забытье под снегом.

Лучше забытья мы

Не найдем удела,

Буры стали ямы,

Белы стали ямы,

Нам-то что за дело?

Жить-то, жить-то будем

На завидки людям,

И не надо свадьбы.

Только — не желать бы,

Да еще — не помнить,

Да еще — не думать.

Мысли-иглы

Je suis le roi d’une tenebreuse vallee.

Stuart Marrill {*}

{* Я король сумрачной долины. Стюарт Мерриль (фр.) — Ред.}

Я — чахлая ель, я — печальная ель северного бора. Я стою среди свежего поруба и еще живу, хотя вокруг зеленые побеги уже заслоняют от меня раннюю зорю.

С болью и мукой срываются с моих веток иглы. Эти иглы — мои мысли. И когда закат бывает тих и розов и ветер не треплет моих веток — мои ветки грезят.

И снится мне, что когда-нибудь здесь же вырастет другое дерево, высокое и гордое. Это будет поэт, и он даст людям все счастье, которое только могут вместить их сердца. Он даст им красоту оттенков и свежий шум молодой жизни, которая еще не видит оттенков, а только цвета.

О гордое дерево, о брат мой, ты, которого еще нет с нами. Что за дело будет тебе до мертвых игол в создавшем тебя перегное!..

И узнаешь ли ты, что среди них были и мои, те самые, с которыми уходит теперь последняя кровь моего сердца, чтобы они создавали тебя, Неизвестный…

Падайте же на всеприемлющее черное лоно вы, мысли, ненужные людям!

Падайте, потому что и вы были иногда прекрасны, хотя бы тем, что никого не радовали…

Вологодский поезд 30 марта.

11.05 —

Когда я гляжу на розу, как она робко прильнула к зеленому листу, или когда я встречаю на липе под лучами электрического фонаря болезненно-горькую улыбку непонятности, стыда, раскаяния, страха — в сердце моем возникает потребность услышать музыку, услышать хотя бы один аккорд, один намек на мелодию, которая началась и, не встретив сочувствия, смолкла.

Розовое розы успокоилось: оно нашло зеленый цвет листа, и солнце нагло уверяет его, что это навсегда она, роза, прильнула к своему тонкому спутнику. Аккорд, мимоходом взятый на открытой клавиатуре пьянино, среди хаоса нотных листов в комнате, ароматной от сирени, и в полдень, почти темный, — через раскрытое окно торжествует эту гармонию красок в природе, которая называется в жизни безумием…

Болезненная улыбка — та не нашла ответа… То единственное слово, которое могло бы обратить ее в розу на листке, в розовое на зеленом, обратить, слить их в мистический белый луч, — не было сказано: и улыбка осталась на мгновение, схваченное ею у жизни, лишь грустным пятном на пыльной полосе, созданной мертвящей силой динамо-машины. . . . . . . . . . . .

Нет, бедные дети природы, вы, живые краски цветов, и вы, вечно ищущие друг друга люди, — идите мимо, идите мимо сердца поэта! Оно любит не вас, оно любит только то, что вечно, вечно не в банальной метафоре, а в абсолюте, в Боге. Оно любит только музыку, только диссонансы, едино-разрешимые диссонансы, никого никогда не оскорбившие, не омраченные ничьей едкой слезой стыда или раскаяния и знакомые здесь, среди нас лишь с блаженным блеском слез восторга. Живу, потому что верую, что когда больше во всем мире не будет биться ни единого сердца, музыка угасающих светил будет еще играть, и что она будет вечно играть среди опустелой залы вселенной.

11 V 1906. Ц<арское> С<ело>».