Стихи, написанные в 1918 г.

Стихи, написанные в 1858 г.

Стихи, написанные в 1916 г.

Стихи, написанные в 1917 г.

Стихи, написанные в 1918 г.

Павел Антокольский

Эдмонд Кин

Лондонский ветер срывает мокрый брезент балагана.

Низкая сцена. Плошки. Холст размалеван, как мир.

Лорды, матросы и дети видят: во мгле урагана

Гонит за гибелью в небо пьяных актеров Шекспир.

Макбет по вереску мчится. Конь взлетает на воздух.

Мокрые пряди волос лезут в больные глаза.

Ведьмы поют о царствах. Ямб диалогов громоздок.

Шест с головой короля торчит, разодрав небеса.

Ведьмы летят и поют. Ни Макбета нет, ни Кина.

В клочья разорвана страсть. Хлынул назад ураган.

Кассу считает директор. Полночь. Стол опрокинут.

Леди к спутникам жмутся. Заперт пустой балаган.

Анна Ахматова 

Ночью

Стоит на небе месяц, чуть живой,

Средь облаков струящихся и мелких,

И у дворца угрюмый часовой

Глядит, сердясь, на башенные стрелки.

Идет домой неверная жена,

Ее лицо задумчиво и строго,

А верную в тугих объятьях сна

Сжигает негасимая тревога.

Что мне до них? Семь дней тому назад,

Вздохнувши, я прости сказала миру,

Но душно там, и я пробралась в сад

Взглянуть на звезды и потрогать лиру.

Демьян Бедный

Проводы

Как родная мать меня

Провожала,

Как тут вся моя родня

Набежала:

«А куда ж ты, паренек?

А куда ты?

Не ходил бы ты, Ванек,

Да в солдаты!

В Красной Армии штыки,

Чай, найдутся.

Без тебя большевики

Обойдутся.

Поневоле ты идешь?

Аль с охоты?

Ваня, Ваня, пропадешь

Ни за что ты.

Мать, страдая по тебе,

Поседела.

Эвон в поле и в избе

Сколько дела!

Как дела теперь пошли:

Любо-мило!

Сколько сразу нам земли

Привалило!

Утеснений прежних нет

И в помине.

Лучше б ты женился, свет,

На Арине.

С молодой бы жил женой.

Не ленился!»

Тут я матери родной

Поклонился.

Поклонился всей родне

У порога:

«Не скулите вы по мне.

Ради бога.

Будь такие все, как вы,

Ротозеи,

Что б осталось от Москвы,

От Расеи?

Все пошло б на старый лад,

На недолю.

Взяли б вновь от вас назад

Землю, волю;

Сел бы барин на земле

Злым Малютой.

Мы б завыли в кабале

Самой лютой.

А иду я не на пляс —

На пирушку,

Покидаючи на вас

Мать-старушку:

С Красной Армией пойду

Я походом,

Смертный бой я поведу

С барским сбродом,

Что с попом, что с кулаком —

Вся беседа:

В брюхо толстое штыком

Мироеда!

Не сдаешься? Помирай,

Шут с тобою!

Будет нам милее рай,

Взятый с бою,-

Не кровавый пьяный рай

Мироедский,-

Русь родная, вольный край,

Край советский!»

1918, Свияжск

Андрей Белый

Говорят, что «я» и «ты» —

Мы телами столкнуты.

Тепленеет красный ком

Кровопарным облаком.

Мы — над взмахами косы

Виснущие хаосы.

Нет, неправда: гладь тиха

Розового воздуха,-

Где истаял громный век

В легкий лепет ласточек,-

Где, заяснясь, «я» и «ты» —

Светлых светов яхонты,-

Где и тела красный ком

Духовеет облаком.

Крылатая душа

Твоих очей голубизна

Мне в душу ветерком пахнула:

Тобой душа озарена…

Вот вешним щебетом она

В голубизну перепорхнула.

Михаил Герасимов

Люблю я зарево вагранок —

В нем небо звездное ясней,

Люблю куски стальных болванок,

Меж вальцев превращенных в змей.

Люблю, когда под паром молот

Сжимает сталь в снопах лучей,

Люблю ковать, силен и молод,

У пасти огненной печей.

Люблю парить в полете смелом —

Ведь я волен, ведь я ничей,-

Железным извиваться телом,

Как домны золотой ручей.

Люблю я труб заводских струны,

Гудок, будивший паром медь.

Я знаю — красный флаг коммуны

Над миром будет пламенеть.

Сергей Городецкий

Вечер

От гор ложатся тени

В пурпурный город мой.

Незримые ступени

Проходят час немой.

И звон соборов важных

Струится в вышину,

Как шепот лилий влажных,

Клонящихся ко сну.

И тихо тают дымы

Согревшихся жилищ,

И месяц пилигримом

Выходит, наг и нищ.

Птенцов скликают птицы

И матери — детей.

Вот вспыхнут звезд ресницы

Потоками лучей.

Вот вздрогнет близкой ночи

Уютное крыло,

Чтоб всем, кто одиночит,

От сердца отлегло.

1918, Тифлис

Николай Гумилев

Мужик

В чащах, в болотах огромных,

У оловянной реки,

В срубах мохнатых и темных

Странные есть мужики.

Выйдет такой в бездорожье,

Где разбежался ковыль,

Слушает крики Стрибожьи,

Чуя старинную быль.

С остановившимся взглядом

Здесь проходил печенег…

Сыростью пахнет и гадом

Возле мелеющих рек.

Вот уже он и с котомкой,

Путь оглашая лесной

Песней протяжной, негромкой,

Но озорной, озорной.

Путь этот — светы и мраки,

Посвист разбойный в полях,

Ссоры, кровавые драки

В страшных, как сны, кабаках.

В гордую нашу столицу

Входит он — Боже, спаси!-

Обворожает царицу

Необозримой Руси

Взглядом, улыбкою детской,

Речью такой озорной,-

И на груди молодецкой

Крест просиял золотой.

Как не погнулись — о горе!-

Как не покинули мест

Крест на Казанском соборе

И на Исакии крест?

Над потрясенной столицей

Выстрелы, крики, набат;

Город ощерился львицей,

Обороняющей львят.

«Что ж, православные, жгите

Труп мой на темном мосту,

Пепел по ветру пустите…

Кто защитит сироту?

В диком краю и убогом

Много таких мужиков.

Слышен но вашим дорогам

Радостный гул их шагов».

Сергей Есенин

Вот оно, глупое счастье,

С белыми окнами в сад!

По пруду лебедем красным

Плавает тихо закат.

Здравствуй, златое затишье,

С тенью березы в воде!

Галочья стая на крыше

Служит вечерню звезде.

Где-то за садом несмело,

Там, где калина цветет

Нежная девушка в белом

Нежную песню поет.

Стелется синею рясой

С поля ночной холодок…

Глупое, милое счастье,

Свежая розовость щек!

Закружилась листва золотая

В розоватой воде на пруду,

Словно бабочек легкая стая

С замираньем летит на звезду.

Я сегодня влюблен в этот вечер,

Близок сердцу желтеющий дол.

Отрок-ветер по самые плечи

Заголил на березке подол.

И в душе и в долине прохлада,

Синий сумрак как стадо овец,

За калиткою смолкшего сада

Прозвенит и замрет бубенец.

Я еще никогда бережливо

Так не слушал разумную плоть,

Хорошо бы, как ветками ива,

Опрокинуться в розовость вод.

Хорошо бы, на стог улыбаясь,

Мордой месяца сено жевать…

Где ты, где, моя тихая радость,

Все любя, ничего не желать?

Зеленая прическа,

Девическая грудь,

О тонкая березка,

Что загляделась в пруд?

Что шепчет тебе ветер?

О чем звенит песок?

Иль хочешь в косы-ветви

Ты лунный гребешок?

Открой, открой мне тайну

Твоих древесных дум,

Я полюбил печальный

Твой предосенний шум.

И мне в ответ березка:

«О любопытный друг,

Сегодня ночью звездной

Здесь слезы лил пастух.

Луна стелила тени,

Сияли зеленя.

За голые колени

Он обнимал меня.

И так, вдохнувши глубко,

Сказал под звон ветвей:

«Прощай, моя голубка,

До новых журавлей».

Спите, любимые братья,

Снова родная земля

Неколебимые рати

Движет под стены Кремля.

Новые в мире зачатья,

Зарево красных зарниц…

Спите, любимые братья,

В свете нетленных гробниц.

Солнце златою печатью

Стражем стоит у ворот…

Спите, любимые братья,

Мимо вас движется ратью

К зорям вселенским народ.

           

Хорошо под осеннюю свежесть

Душу-яблоню ветром стряхать

И смотреть, как над речкою режет

Воду синюю солнца соха.

Хорошо выбивать из тела

Накаляющий песни гвоздь.

И в одежде празднично белой

Ждать, когда постучится гость.

Я учусь, я учусь моим сердцем

Цвет черемух в глазах беречь,

Только в скупости чувства греются,

Когда ребра ломает течь.

Молча ухает звездная звонница,

Что ни лист, то свеча заре.

Никого не впущу я в горницу,

Никому не открою дверь.

Я покинул родимый дом,

Голубую оставил Русь.

В три звезды березняк над прудом

Теплит матери старой грусть.

Золотою лягушкой луна

Распласталась на тихой воде.

Словно яблонный цвет, седина

У отца пролилась в бороде.

Я не скоро, не скоро вернусь!

Долго петь и звенеть пурге.

Стережет голубую Русь

Старый клен на одной ноге.

И я знаю, есть радость в нем

Тем, кто листьев целует дождь,

Оттого, что тот старый клен

Головой на меня похож.

Михаил Зенкевич

За золотою гробовою крышкой

Я шел и вспоминал о нем в тоске

—Быть в тридцать лет мечтателем, мальчишкой,

Все кончить пулей, канувшей в виске!

И, старческими веками слезясь,

В карете мать тащилась за друзьями

Немногими, ноябрьской стужи грязь

Месившими, к сырой далекой яме.

В открытый гроб сквозь газ на облик тленный

Чуть моросил серебряный снежок.

И розы рдели роскошью надменной,

Как будто бы их венчики не жег

Полярный мрачный ветер. А она,

На гроб те розы бросившая кровью,

От тяжкой красоты своей томна,

Неслась за птицами на юг к зимовью.

Твой сон предрассветный сладок,

И дразнит дерзкого меня

Намеками прозрачных складок

Чуть дышащая простыня.

Но, недотрога, ты свернулась

Под стать мимозе иль ежу,

На цыпочках, чтоб не проснулась,

Уйду, тебя не разбужу.

Какая гладь и ширь какая!

И с якоря вниз головой

Сейчас слечу я, рассекая

Хрусталь дремотный, огневой!

И, вспомнив нежную истому,

Еще зовущую ко сну,

Навстречу солнцу золотому

С саженок брызгами блесну.

 

Николай Клюев

В избе гармоника: «Накинув плащ с гитарой…»

А ставень дедовский провидяще грустит:

Где Сирии — красный гость, Вольга с Мемелфой старой,

Божниц рублевский сон, и бархат ал и рыт?

«Откуля, доброхот?» — «С Владимира-Залесска…»

— «Сгорим, о братия, телес не посрамим!..»

Махорочная гарь, из ситца занавеска,

И оспа полуслов: «Валета скозырим».

Под матицей резной (искусством позабытым)

Валеты с дамами танцуют «вальц-плезир»,

А Сирин на шестке сидит с крылом подбитым,

Щипля сусальный пух и сетуя на мир.

Кропилом дождевым смывается со ставней

Узорчатая быль про ярого Вольгу,

Лишь изредка в зрачках у вольницы недавней

Пропляшет царь морской и сгинет на бегу.

Есть в Ленине керженский дух,

Игуменский окрик в декретах,

Как будто истоки разрух

Он ищет в «Поморских ответах».

Мужицкая ныне земля,

И церковь — не наймит казенный,

Народный испод шевеля,

Несется глагол краснозвонный.

Нам красная молвь по уму:

В ней пламя, цветенье сафьяна,-

То Черной Неволи басму

Попрала стопа Иоанна.

Борис, златоордный мурза,

Трезвонит Иваном Великим,

А Лениным — вихрь и гроза

Причислены к ангельским ликам.

Есть в Смольном потемки трущоб

И привкус хвои с костяникой,

Там нищий колодовый гроб

С останками Руси великой.

«Куда схоронить мертвеца»,-

Толкует удалых ватага.

Поземкой пылит с Коневца,

И плещется взморье-баклага.

Спросить бы у тучки, у звезд,

У зорь, что румянят ракиты…

Зловещ и пустынен погост,

Где царские бармы зарыты.

Их ворон-судьба стережет

В глухих преисподних могилах…

О чем же тоскует народ

В напевах татарско-унылых?

Матрос

Грохочет Балтийское море,

И, пенясь в расщелинах скал,

Как лев, разъярившийся в ссоре,

Рычит набегающий вал.

Со стоном другой, подоспевший,

О каменный бьется уступ,

И лижет в камнях посиневший,

Холодный, безжизненный труп.

Недвижно лицо молодое,

Недвижен гранитный утес…

Замучен за дело святое

Безжалостно юный матрос.

Не в грозном бою с супостатом,

Не в чуждой, далекой земле —

Убит он своим же собратом,

Казнен на родном корабле.

Погиб он в борьбе за свободу,

За правду святую и честь…

Снесите же, волны, народу,

Отчизне последнюю весть.

Снесите родной деревушке

Посмертный, рыдающий стон

И матери, бедной старушке,

От павшего сына — поклон!

Рыдает холодное море,

Молчит неприветная даль,

Темна, как народное горе,

Как русская злая печаль.

Плывет полумесяц багровый

И кровью в пучине дрожит…

О, где же тот мститель суровый,

Который за кровь отомстит?

Труд

Свить сенный воз мудрее, чем создать

«Войну и мир» иль Шиллера балладу.

Бредете вы по золотому саду,

Не смея плод оброненный поднять.

В нем ключ от врат в Украшенный чертог,

Где слово — жрец, а стих — раджа алмазный,

Туда въезжают возы без дорог

С билетом: Пот и Труд многообразный.

Батрак, погонщик, плотник и кузнец

Давно бессмертны и богам причастны:

Вы оттого печальны и несчастны,

Что под ярмо не нудили крестец,

Что ваши груди, ягодицы, пятки

Не случены с киркой, с лопатой, с хомутом.

В воронку адскую стремяся без оглядки,

Вы Детство и Любовь пугаете Трудом.

Он с молотом в руках, в медвежьей дикой шкуре,

Где заблудился вихрь, тысячелетий страх,

Обвалы горные в его словах о буре,

И кедровая глубь в дремучих волосах.

Михаил Кузмин

Как люблю я, вечные боги,

прекрасный мир!

Как люблю я солнце, тростники

и блеск зеленоватого моря

сквозь тонкие ветви акаций!

Как люблю я книги (моих друзей),

тишину одинокого жилища

и вид из окна

на дальние дынные огороды!

Как люблю пестроту толпы на площади,

крики, пенье и солнце,

веселый смех мальчиков, играющих в мяч!

Возвращенье домой

после веселых прогулок,

поздно вечером,

при первых звездах,

мимо уже освещенных гостиниц

с уже далеким другом!

Как люблю я, вечные боги,

светлую печаль,

любовь до завтра,

смерть без сожаленья о жизни,

где все мило,

которую люблю я, клянусь Дионисом,

всею силою сердца

и милой плоти!

Легче весеннего дуновения

Прикосновение

Пальцев тонких.

Громче и слаще мне уст молчание,

Чем величание

Хоров звонких.

Падаю, падаю, весь в горении,

Люто борение,

Крылья низки.

Пусть разделенные — вместе связаны,

Клятвы уж сказаны —

Вечно близки.

Где разделение? время? тление?

Наше хотение

Выше праха.

Встретим бестрепетно свет грядущего,

Мимоидущего

Чужды страха.     

Не похожа ли я на яблоню,

яблоню в цвету,

скажите, подруги?

Не так же ли кудрявы мои волосы,

как ее верхушка?

Не так же ли строен мой стан,

как ствол ее?

Мои руки гибки, как ветки.

Мои ноги цепки, как корни.

Мои поцелуи не слаще ли сладкого яблока?

Но ах!

Но ах!

хороводом стоят юноши,

вкушая плодов с той яблони,

мой же плод,

мой же плод

лишь один зараз вкушать может!

О, плакальщики дней минувших,

Пытатели немой судьбы,

Искатели сокровищ потонувших,—

Вы ждете трепетно трубы?

В свой срок, бесстрастно неизменный,

Пробудит дали тот сигнал.

Никто бунтующий и мирный пленный

Своей судьбы не отогнал.

Река все та ж, но капли разны,

Безмолвны дали, ясен день,

Цвета цветов всегда разнообразны,

И солнца свет сменяет тень.

Наш взор не слеп, не глухо ухо,

Мы внемлем пенью вешних птиц.

В лугах — тепло, предпразднично и сухо

Не торопи своих страниц.

Готовься быть к трубе готовым,

Не сожалей и не гадай,

Будь мудро прост к теперешним оковам,

Не закрывая глаз на Май.

Осип Мандельштам

На страшной высоте блуждающий огонь!

Но разве так звезда мерцает?

Прозрачная звезда, блуждающий огонь,-

Твой брат, Петрополь, умирает!

На страшной высоте земные сны горят,

Зеленая звезда летает.

О, если ты звезда,- воды и неба брат,-

Твой брат, Петрополь, умирает!

Чудовищный корабль на страшной высоте

Несется, крылья расправляет…

Зеленая звезда,- в прекрасной нищете

Твой брат, Петрополь, умирает.

Прозрачная весна над черною Невой

Сломалась, воск бессмертья тает…

О, если ты звезда,- Петрополь, город твой,

Твой брат, Петрополь, умирает!

Прославим, братья, сумерки свободы,

Великий сумеречный год!

В кипящие ночные воды

Опущен грузный лес тенет.

Восходишь ты в глухие годы —

О солнце, судия, народ.

Прославим роковое бремя,

Которое в слезах народный вождь берет.

Прославим власти сумрачное бремя,

Ее невыносимый гнет.

B ком сердце есть — тот должен слышать, время,

Как твой корабль ко дну идет.

Мы в легионы боевые

Связали ласточек — и вот

Не видно солнца, вся стихия

Щебечет, движется, живет;

Сквозь сети — сумерки густые —

Не видно солнца и земля плывет.

Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий,

Скрипучий поворот руля.

Земля плывет. Мужайтесь, мужи,

Как плугом, океан деля.

Мы будем помнить и в летейской стуже,

Что десяти небес нам стоила земля.

Телефон

На этом диком страшном свете

Ты, друг полночных похорон,

В высоком строгом кабинете

Самоубийцы — телефон!

Асфальта черные озера

Изрыты яростью копыт,

И скоро будет солнце; скоро

Безумный пепел прокричит.

А там дубовая Валгалла

И старый пиршественный сон;

Судьба велела, ночь решала,

Когда проснулся телефон.

Весь воздух выпили тяжелые портьеры,

На театральной площади темно.

Звонок — и закружились сферы:

Самоубийство решено.

Куда бежать от жизни гулкой,

От этой каменной уйти?

Молчи, проклятая шкатулка!

На дне морском цветет: прости!

И только голос, голос-птица

Летит на пиршественный сон.

Ты — избавленье и зарница

Самоубийства — телефон!

Владимир Маяковский

Левый марш

Разворачивайтесь в марше!

Словесной не место кляузе.

Тише, ораторы!

Ваше

слово,

товарищ маузер.

Довольно жить законом,

данным Адамом и Евой.

Клячу истории загоним.

Левой!

Левой!

Левой!

Эй, синеблузые!

Рейте!

За океаны!

Или

у броненосцев на рейде

ступлены острые кили?!

Пусть,

оскалясь короной,

вздымает британский лев вой.

Коммуне не быть покоренной.

Левой!

Левой!

Левой!

Там

за горами горя

солнечный край непочатый.

За голод

за мора море

шаг миллионный печатай!

Пусть бандой окружат нанятой,

стальной изливаются леевой,-

России не быть под Антантой.

Левой!

Левой!

Левой!

Глаз ли померкнет орлий?

В старое станем ли пялиться?

Крепи

у мира на горле

пролетариата пальцы!

Грудью вперед бравой!

Флагами небо оклеивай!

Кто там шагает правой?

Левой!

Левой!

Левой!

 

Приказ по армии искусства

Канителят стариков бригады

канитель одну и ту ж.

Товарищи!

На баррикады!-

баррикады сердец и душ.

Только тот коммунист истый,

кто мосты к отступлению сжег.

Довольно шагать, футуристы,

В будущее прыжок!

Паровоз построить мало —

накрутил колес и утек.

Если песнь не громит вокзала,

то к чему переменный ток?

Громоздите за звуком звук вы

и вперед,

поя и свища.

Есть еще хорошие буквы:

Эр,

Ша,

Ща.

Это мало — построить парами,

распушить по штанине канты.

Все совдепы не сдвинут армий,

если марш не дадут музыканты.

На улицу тащите рояли,

барабан из окна багром!

Барабан,

рояль раскроя ли,

но чтоб грохот был,

чтоб гром.

Это что — корпеть на заводах,

перемазать рожу в копоть

и на роскошь чужую

в отдых

осоловелыми глазками хлопать.

Довольно грошовых истин.

Из сердца старое вытри.

Улицы — наши кисти.

Площади — наши палитры.

Книгой времен

тысячелистой

революции дни не воспеты.

На улицы, футуристы,

барабанщики и поэты!

 

Хорошее отношение к лошадям

Били копыта,

Пели будто:

— Гриб.

Грабь.

Гроб.

Груб.-

Ветром опита,

льдом обута

улица скользила.

Лошадь на круп

грохнулась,

и сразу

за зевакой зевака,

штаны пришедшие Кузнецким клёшить,

сгрудились,

смех зазвенел и зазвякал:

— Лошадь упала!

— Упала лошадь! —

Смеялся Кузнецкий.

Лишь один я

голос свой не вмешивал в вой ему.

Подошел

и вижу

глаза лошадиные…

Улица опрокинулась,

течет по-своему…

Подошел и вижу —

За каплищей каплища

по морде катится,

прячется в шерсти…

И какая-то общая

звериная тоска

плеща вылилась из меня

и расплылась в шелесте.

«Лошадь, не надо.

Лошадь, слушайте —

чего вы думаете, что вы сих плоше?

Деточка,

все мы немножко лошади,

каждый из нас по-своему лошадь».

Может быть,

— старая —

и не нуждалась в няньке,

может быть, и мысль ей моя казалась пошла,

только

лошадь

рванулась,

встала на ноги,

ржанула

и пошла.

Хвостом помахивала.

Рыжий ребенок.

Пришла веселая,

стала в стойло.

И всё ей казалось —

она жеребенок,

и стоило жить,

и работать стоило.    

Владимир Набоков

В хрустальный шар заключены мы были,

и мимо звезд летели мы с тобой,

стремительно, безмолвно мы скользили

из блеска в блеск блаженно-голубой.

И не было ни прошлого, ни цели,

нас вечности восторг соединил,

по небесам, обнявшись, мы летели,

ослеплены улыбками светил.

Но чей-то вздох разбил наш шар хрустальный,

остановил наш огненный порыв,

и поцелуй прервал наш безначальный,

и в пленный мир нас бросил, разлучив.

И на земле мы многое забыли:

лишь изредка воспомнится во сне

и трепет наш, и трепет звездной пыли,

и чудный гул, дрожавший в вышине.

Хоть мы грустим и радуемся розно,

твое лицо, средь всех прекрасных лиц,

могу узнать по этой пыли звездной,

оставшейся на кончиках ресниц…

1918, Крым

Борис Пастернак

Весна, я с улицы, где тополь удивлен,

Где даль пугается, где дом упасть боится,

Где воздух синь, как узелок с бельем

У выписавшегося из больницы.

Где вечер пуст, как прерванный рассказ,

Оставленный звездой без продолженья

К недоуменью тысяч шумных глаз,

Бездонных и лишенных выраженья.

 

Николай Рерих

Благодать

Дар мой прими, милый друг!

Трудом и знаньем я накопил

этот дар. Чтобы отдать его,

я сложил. Я знал, что отдам

его. На даре моем наслоишь

радости духа. Тишина и покой.

Среди восстания духа в дар мой

твой взор устреми.

А если хочешь слуге приказать

дар принести, ты его назови

благодать.

 

В толпу

Готово мое одеянье. Сейчас

я маску надену. Не удивляйся,

мой друг, если маска будет

страшна. Ведь это только

личина. Придется нам

выйти из дома. Кого мы

встретим? Не знаем. К чему

покажемся мы? Против свирепых

щитом защищайся.

Маска тебе неприятна?

Она на меня не похожа?

Под бровями не видны

глаза? Изборожден очень лоб?

Но скоро личину мы

снимем. И улыбнемся друг

другу. Теперь войдем мы

в толпу.

 

Веселися

За моим окном опять светит

солнце. В радугу оделись все

былинки. По стенам развеваются

блестящие знамена света. От радости

трепещет бодрый воздух. Отчего

ты неспокоен, дух мой? Устрашился

тем — чего не знаешь. Для тебя

закрылось солнце тьмою. И поникли

танцы радостных былинок.

Но вчера ты знал, мой дух,

так мало. Так же точно велико

твое незнанье. Но от вьюги было

все так бедно, что себя ты

посчитал богатым. Но ведь солнце

вышло для тебя сегодня. Для тебя

знамена света развернулись.

Принесли тебе былинки радость.

Ты богат, мой дух. К тебе

приходит знанье. Знамя света

над тобою блещет!

Веселися!

 

Напрасно

Не видно знаков священных.

Дай глазам твоим отдохнуть.

Знаю, они утомились. Закрой

их. Я за тебя посмотрю. Скажу

о том, что увижу. Слушай!

Вокруг нас та же равнина.

Седые кусты шелестят.

Озера сталью сверкают.

Безответно замерли камни.

Блестят в лугах сияньем

холодным. Холодны тучи.

В морщинку сложились. Ушли

бесконечно. Знают, молчат и

хранят. Птицы не вижу.

Зверь не бежит по равнине.

По-прежнему нет никого.

Никто не идет. Ни одной

точки. Путника — ни одного.

Не понимаю. Не вижу. Не знаю.

Глаз свой ты напрягал бы

напрасно.

 

Оставил

Я приготовился выйти в дорогу.

Все, что было моим, я оставил.

Вы это возьмете, друзья.

Сейчас в последний раз обойду

дом мой. Еще один раз

вещи я осмотрю. На изображенья

друзей я взгляну еще один раз.

В последний раз. Я уже знаю,

что здесь ничто мое не осталось.

Вещи и все, что стесняло меня,

я отдаю добровольно. Без них

мне будет свободней. К тому,

кто меня призывает освобожденным,

я обращусь. Теперь еще раз

я по дому пройду. Осмотрю еще раз

все то, от чего освобожден я.

Свободен и волен и помышлением

тверд. Изображенья друзей и вид

моих бывших вещей меня

не смущает. Иду. Я спешу.

Но один раз, еще один раз

последний я обойду все, что

оставил.

 

Повторяешь

Замолчал? Не бойся сказать.

Думаешь, что рассказ твой

я знаю, что мне ты его

уже не раз повторял?

Правда, я слышал его

от тебя самого не однажды.

Но ласковы были слова,

глаза твои мягко мерцали.

Повесть твою еще повтори.

Каждое утро ликуем мы

солнцу. И повторяет свои

дуновения ветер весенний.

Солнца теплом ты обвей

свою милую повесть.

Словом благоуханным,

точно ветер весенний, в

рассказе своем улыбнися.

И посмотри так же ясно,

как всегда, когда повесть свою

повторяешь.

 

Свет

Как увидим Твой лик?

Всепроникающий лик,

глубже чувств и ума.

Неощутимый, неслышный,

незримый. Призываю:

сердце, мудрость и труд.

Кто узнал то, что не знает

ни формы, ни звука, ни вкуса,

не имеет конца и начала?

В темноте, когда остановится

все, жажда пустыни и соль

океана! Буду ждать сиянье

Твое. Перед ликом Твоим

не сияет солнце. Не сияет

луна. Ни звезды, ни пламя,

ни молнии. Не сияет радуга.

Не играет сияние севера.

Там сияет Твой лик.

Все сияет светом его.

В темноте сверкают

крупицы Твоего сиянья.

И в моих закрытых глазах

брезжит чудесный Твой свет.

 

Улыбка твоя

На пристани мы обнялись и простились.

В волнах золоченых скрылась ладья.

На острове — мы. Наш — старый дом.

Ключ от храма — у нас. Наша пещера.

Наши и скалы, и сосны, и чайки.

Наши — мхи. Наши звезды — над нами.

Остров наш обойдем. Вернемся

к жилью только ночью. Завтра,

братья, встанем мы рано.

Так рано, когда еще солнце

не выйдет. Когда восток

зажжется ярким сияньем.

Когда проснется только земля.

Люди еще будут спать.

Освобождёнными, вне их забот,

будем мы себя знать. Будем

точно не люди. К черте подойдем

и заглянем. В тишине и молчанье.

И нам молчащий ответит.

Утро, скажи, что ты проводило

во мрак и что встречает опять

улыбка твоя.

Николай Тихонов

О России

Не плачьте о мертвой России

Живая Россия встает,-

Ее не увидят слепые,

И жалкий ее не поймет.

О ней горевали иначе,

Была ли та горесть чиста?

Она возродится не в плаче,

Не в сладостной ласке кнута.

Не к морю пойдет за варягом,

Не к княжей броне припадет,-

По нивам, лесам и оврагам

Весенняя сила пройдет.

Не будет пропита в кружале,

Как прежде, святая душа

Под песни, что цепи слагали

На белых камнях Иртыша.

От Каспия к Мурману строго

Поднимется вешний народ,

Не скованный именем бога,

Не схваченный ложью тенет.

Умрет горевая Россия

Под камнем, седым горюном,

Где каркали вороны злые

О хищников пире ночном.

Мы радости снова добудем,

Как пчелы — меды по весне,

Поверим и солнцу, и людям,

И песням, рожденным в огне.

Велимир Хлебников

Воля всем

Все за свободой — туда.

Люди с крылом лебединым

Знамя проносят труда.

Жгучи свободы глаза,

Пламя в сравнении — холод,

Пусть на земле образа!

Новых напишет их голод…

Двинемся вместе к огненным песням,

Все за свободу — вперед!

Если погибнем — воскреснем!

Каждый потом оживет.

Двинемся в путь очарованный,

Гулким внимая шагам.

Если же боги закованы,

Волю дадим и богам…

 

Валерий Брюсов

При свете Луны

Как всплывает алый щит над морем,

Издавна знакомый лунный щит,-

Юность жизни, с радостью и горем

Давних лет, над памятью стоит.

Море — змеи светов гибких жалят

И, сплетясь, уходят вглубь, на дно.

Память снова нежат и печалят

Дни и сны, изжитые давно.

Сколько ликов манят зноем ласки,

Сколько сцен, томящих вздохом грудь!

Словно взор склонен к страницам сказки,

И мечта с Синдбадом держит путь.

Жжет еще огонь былой отравы.

Мучит стыд неосторожных слов…

Улыбаюсь детской жажде славы,

Клеветам забытых мной врагов…

Но не жаль всех пережитых бредней,

Дерзких дум и гибельных страстей:

Все мечты приемлю до последней,-

Каждый стон и стих, как мать — детей.

Лучший жребий взял я в мире этом:

Тайн искать в познаньи и любви,

Быть мечтателем и быть поэтом,

Признавать один завет: «Живи!»

И, начнись все вновь, я вновь прошел бы

Те ж дороги, жизнь — за мигом миг:

Верил бы улыбкам, бросив колбы,

Рвался б из объятий к пыли книг!

Шел бы к мукам вновь, большим и малым,

Чтоб всегда лишь дрожью дорожить,

Чтоб стоять, как здесь я жду,- усталым,

Но готовым вновь — страдать и жить!

3 января 1918

 

Ученик Орфея

Я всюду цепи строф лелеял,

Я ветру вслух твердил стихи,

Чтоб он в степи их, взвив, развеял,

Где спят, снам веря, пастухи;

Просил у эхо рифм ответных,

В ущельях гор, в тиши яйлы;

Искал черед венков сонетных

В прибое, бьющем в мол валы;

Ловил в немолчном шуме моря

Метр тех своих живых баллад,

Где ласку счастья, жгучесть горя

Вложить в античный миф был рад;

В столичном грозном гуле тоже,

Когда, гремя, звеня, стуча,

Играет Город в жизнь,- прохожий,

Я брел, напев стихов шепча;

Гудки авто, звонки трамвая,

Стук, топот, ропот, бег колес,-

В поэмы страсти, в песни мая

Вливали смутный лепет грез.

Все звуки жизни и природы

Я облекать в размер привык:

Плеск речек, гром, свист непогоды,

Треск ружей, баррикадный крик.

Везде я шел, незримо лиру

Держа, и властью струн храним,

Свой новый гимн готовя миру,

Но сам богат и счастлив им.

Орфей, сын бога, мой учитель,

Меж тигров так когда-то пел…

Я с песней в адову обитель,

Как он, сошел бы, горд и смел.

Но диким криком гимн менады

Покрыли, сбили лавр венца;

Взвив тирсы, рвали без пощады

Грудь в ад сходившего певца.

Так мне ль осилить взвизг трамвайный,

Моторов вопль, рев толп людских?

Жду, на какой строфе случайной

Я, с жизнью, оборву свой стих.

20 февраля 1918

Владислав Ходасевич 

Я гостей не зову и не жду —

Но высокие свечи зажег

И в окошко смотрю на восток,

Поджидая большую звезду.

Я высокие свечи зажег,

На солому поставил еду,

И кутью, и питье на меду,-

И хмелею, и пью, одинок.

На солому поставив еду,

Коротаю я свой вечерок,

Отбывая положенный срок

В этом ясном и тихом аду.

6 января 1918

Редея, леса червленеют

В осеннем текучем огне.

Тенета паук расставляет

На слабо пригретой стене.

Вот — яблока две половинки:

Тебе, Персефона, и мне.

Прощай же. До встречи весенней

Блаженно запомнит она

Твою застигийскую поступь,

Дыханье воздушнее сна,

И сока пахучую сладость,

И легкую горечь зерна.

Сладко после дождя теплая пахнет ночь.

Быстро месяц бежит в прорезях белых туч.

Где-то в сырой траве часто кричит дергач.

Вот, к лукавым губам губы впервые льнут,

Вот, коснувшись тебя, руки мои дрожат…

Минуло с той поры только шестнадцать лет.

8 января 1918

Зинаида Гиппиус

Дверь

Мы, умные,- безумны,

Мы, гордые,- больны,

Растленной язвой чумной

Мы все заражены.

От боли мы безглазы,

А ненависть — как соль,

И ест, и травит язвы,

Ярит слепую боль.

О черный бич страданья!

О ненависти зверь!

Пройдем ли — Покаянья

Целительную дверь?

Замки ее суровы

И створы тяжелы…

Железные засовы,

Медяные углы…

Дай силу не покинуть,

Господь, пути Твои!

Дай силу отодвинуть

Тугие вереи!

Февраль 1918

Если гаснет свет — я ничего не вижу.

Если человек зверь — я его ненавижу.

Если человек хуже зверя — я его убиваю.

Если кончена моя Россия — я умираю.

Февраль 1918

Нет!

Она не погибнет — знайте!

Она не погибнет, Россия.

Они всколосятся,- верьте!

Поля ее золотые.

И мы не погибнем — верьте!

Но что нам наше спасенье:

Россия спасется,- знайте!

И близко ее воскресенье.

Февраль 1918

Илья Эренбург 

Свеча

В эти ночи слушаю голос ветра.

Под морозной луной

Сколько их лежит, неотпетых,

На всех пустырях земли родной?

Вот сейчас ветер взвизгнет,

И не станет

Того, что было мной, вами,

Жизнью.

Но помню над Флоренцией чужой

Розовую колокольню… Боже,

Кто ее затеплил пред Тобой

За меня, за всех нас, в жизни прохожих?

Пусть люди разрушат эти камни теплые,

Пусть забудется даже имя «Флоренция» —

Будет жить во мне радость легкая,

Зажженная когда-то в вечер весенний.

Пусть убьют меня,— ветер смертный,

Слышу, ты бродишь, ищешь.

Умру я, но в сердце младенца,

Знаю, тот же пламень вспыхнет.

Смерть развеет, как горсточку пепла,

Мою плоть и думы мои,

Но никогда никакому ветру

Не задуть тебя, свеча Любви!

Март 1918, Москва

Владислав Ходасевич 

Призраки

Слышу и вижу вас

В вагонах трамвая, в театрах, конторах

И дома, в мой вдохновенный час,

При сдвинутых шторах.

Вы замешались в толпу, вы снуете у фонарей,

Там, где газетчик вопит о новых бедах России.

22 марта 1918

Илья Эренбург 

Легкий сон

Я только лист на дереве заглохшем.

Уныл и нем России сын.

Уж не нальется вешним соком

Душа моя,— она, как дым

Развеянный. Ты, ветер, вей!

Умру, не высказав любви своей.

Уж смерть пришла, но в смерть еще не верю.

Как разгадать — где жизнь? и где конец?

Я мертв? иль снится мне

Восток в огне, зацветший север?

Послушно, Господи, Тебе биенье

Подземных вод, людской крови.

Иное дерево листвой оденешь,

И каждый лист расскажет о любви.

Ведь смерть лишь легкий сон на веждах жизни.

В тебе воскресну, дальний брат.

Что я? что наши дни? что ты, отчизна?—

Не отцветет Господень сад.

Март 1918. Москва

Возвращение

На севере, в июле, после долгой разлуки,

Я увидал — задымился вдали,

Белой болотной ночью окутанный,

Родина, твой лик.

Поздно вернулся — могильный камень

Целовать устами скорбными

И роптать. Но молвил ангел:

«Что ты живого ищешь средь мертвых?

Она жива. Эти капли

Звенят.

Ребята,

Играя под вечер, смеются и кричат.

Она рассеялась. Она — тоска. Она — дым. Она — свет.

Она — дождик крупный, редкий.

Она — в этой солнечной капле на траве.

Она сейчас была, и нет ее…

Ты никогда ее земных одежд

Рукой уж не коснешься боле.

И не зови ее. Она везде.

И нет ее. На то Господня воля».

Март 1918, Москва       

Северянин Игорь

Интродукция

Я — соловей: я без тенденций

И без особой глубины…

Но будь то старцы иль младенцы,-

Поймут меня, певца весны.

Я — соловей, я — сероптичка,

Но песня радужна моя.

Есть у меня одна привычка:

Влечь всех в нездешние края.

Я — соловей! на что мне критик

Со всей небожностью своей?-

Ищи, свинья, услад в корыте,

А не в руладах из ветвей!

Я — соловей, и, кроме песен,

Нет пользы от меня иной.

Я так бессмысленно чудесен,

Что Смысл склонился предо мной!

Март 1918, Тойла

Анна Ахматова 

Ночью

Проплывают льдины, звеня,

Небеса безнадежно бледны.

Ах, за что ты караешь меня,

Я не знаю моей вины.

Если надо — меня убей,

Но не будь со мною суров.

От меня не хочешь детей

И не любишь моих стихов.

Все по-твоему будет: пусть!

Обету верна своему,

Отдала тебе жизнь, но грусть

я в могилу с собой возьму.

Апрель 1918

Демьян Бедный

В огненном кольце        

Еще не все сломили мы преграды,

Еще гадать нам рано о конце.

Со всех сторон теснят нас злые гады.

Товарищи, мы — в огненном кольце!

На нас идет вся хищная порода.

Насильники стоят в родном краю.

Судьбою нам дано лишь два исхода:

Иль победить, иль честно пасть в бою.

Но в тяжкий час, сомкнув свои отряды

И к небесам взметнув наш алый флаг,

Мы верим все, что за кольцом осады

Другим кольцом охвачен злобный враг,

Что братская к нам скоро рать пробьется,

Что близится приход великих дней,

Тех дней, когда в тылу врага сольется

В сплошной огонь кольцо иных огней.

Товарищи! В возвышенных надеждах,

Кто духом пал, отрады не найдет.

Позор тому, кто в траурных одеждах

Сегодня к нам на праздник наш придет.

Товарищи, в день славного кануна

Пусть прогремит наш лозунг боевой:

«Да здравствует всемирная коммуна!»

«Да здравствует наш праздник трудовой!»

1 мая 1918

Молодняк

 Годков тому примерно пять

Помещик некий в лес заехал погулять.

На козлах Филька красовался,

Такой-то парень — богатырь!

«Вишь, как тут заросло, а был совсем пустырь.

Молодняком помещик любовался.

Как, Филька, думаешь? Хорош молоднячок?

Вот розги где растут. Не взять ли нам пучок?

В острастку мужикам… на случай своеволья!»-

«М-да!- Филька промычал, скосивши вбок глаза.-

М-да… розги — первый сорт…

Молоднячок… Лоза…

Как в рост пойдут, ведь вот получатся дреколья!»

Какой же в басенке урок? Смешной вопрос.

Года всё шли да шли — и молодняк подрос.

17 мая 1918

Зинаида Гиппиус

Александру Блоку

 Дитя, потерянное всеми…

Все это было, кажется в последний,

В последний вечер, в вешний час…

И плакала безумная в передней,

О чем-то умоляя нас.

Потом сидели мы под лампой блеклой,

Что золотила тонкий дым,

А поздние распахнутые стекла

Отсвечивали голубым.

Ты, выйдя, задержался у решетки,

Я говорил с тобою из окна.

И ветви юные чертились четко

На небе — зеленей вина.

Прямая улица была пустынна,

И ты ушел — в нее, туда…

Я не прощу. Душа твоя невинна.

Я не прощу ей — никогда.

Апрель 1918, Санкт-Петербург

Имя

Безумные годы совьются во прах,

Утонут в забвенье и дыме.

И только одно сохранится в веках

Святое и гордое имя.

Твое, возлюбивший до смерти, твое,

Страданьем и честью венчанный,

Проколет, прорежет его острие

Багровые наши туманы.

От смрада клевет — не угаснет огонь,

И лавр на челе не увянет.

Георгий, Георгий! Где верный твой конь?

Георгий святой не обманет.

Он близко! Вот хруст перепончатых крыл

И брюхо разверстое Змия…

Дрожи, чтоб Святой и тебе не отметил

Твое блудодейство, Россия!

Апрель 1918

Марина Цветаева

В черном небе слова начертаны —

И ослепли глаза прекрасные…

И не страшно нам ложе смертное,

И не сладко нам ложе страстное.

В поте — пишущий, в поте — пашущий!

Нам знакомо иное рвение:

Легкий огнь, над кудрями пляшущий,—

Дуновение вдохновения!

14 мая 1918

Семь мечей пронзали сердце

Богородицы над Сыном.

Семь мечей пронзили сердце,

А мое — семижды семь.

Я не знаю, жив ли, нет ли

Тот, кто мне дороже сердца,

Тот, кто мне дороже Сына…

Этой песней — утешаюсь.

Если встретится — скажи.

25 мая 1918

Осип Мандельштам

Все чуждо нам в столице непотребной:

Ее сухая черствая земля,

И буйный торг на Сухаревке хлебной,

И страшный вид разбойного Кремля.

Она, дремучая, всем миром правит.

Мильонами скрипучих арб она

Качнулась в путь — и пол-вселенной давит

Ее базаров бабья ширина.

Ее церквей благоуханных соты —

Как дикий мед, заброшенный в леса,

И птичьих стай густые перелеты

Угрюмые волнуют небеса.

Она в торговле хитрая лисица,

А перед князем — жалкая раба.

Удельной речки мутная водица

Течет, как встарь, в сухие желоба.

Май-июнь 1918

Когда в теплой ночи замирает

Лихорадочный Форум Москвы

И театров широкие зевы

Возвращают толпу площадям —

Протекает по улицам пышным

Оживленье ночных похорон;

Льются мрачно-веселые толпы

Из каких-то божественных недр

Это солнце ночное хоронит

Возбужденная играми чернь,

Возвращаясь с полночного пира

Под глухие удары копыт,

И, как новый встает Геркуланум,

Спящий город в сияньи луны:

И убогого рынка лачуги,

И могучий дорический ствол!

Май 1918

Александр Блок

Зинаиде Гиппиус 

Женщина, безумная гордячка!

Мне понятен каждый ваш намек,

Белая весенняя горячка

Всеми гневами звенящих строк!

Все слова — как ненависти жала,

Все слова — как колющая сталь!

Ядом напоенного кинжала

Лезвее целую, глядя в даль…

Но в дали я вижу — море, море,

Исполинский очерк новых стран,

Голос ваш не слышу в грозном хоре,

Где гудит и воет ураган!

Страшно, сладко, неизбежно, надо

Мне — бросаться в многопенный вал,

Вам — зеленоглазою наядой

Петь, плескаться у ирландских скал.

Высоко — над нами — над волнами,—

Как заря над черными скалами —

Веет знамя — Интернацьонал!

1-6 июня 1918

Сергей Городецкий

Тревога

Напрасно ищешь тишины:

В живой природе нет покоя.

Цветенье трав и смерть героя,

Восторг грозы и вой луны,

Туч электронных табуны,

Из улья вешний вылет роя,

Вулкана взрыв и всплеск прибоя

В тебе таинственно равны.

Нирваны нет. Везде тревога!

Ревет у твоего порога

Полночных хаосов прилив.

Не бойся никакой Голгофы.

Весь мир плененной бурей жив,

Как твоего сонета строфы.

Июнь 1918, Тифлис

Федор Сологуб

И это небо голубое,

И эта выспренная тишь!

И кажется,- дитя ночное,

К земле стремительно летишь,

И радостные взоры клонишь

На безнадежную юдоль,

Где так мучительно застонешь,

Паденья ощутивши боль.

А все-таки стремиться надо,

И в нетерпении дрожать.

Не могут струи водопада

Свой бег над бездной задержать,

Не может солнце стать незрячим,

Не расточать своих лучей,

Чтобы, рожденное горячим,

Все становиться горячей.

Порыв, стремленье, лихорадка,-

Закон рожденных солнцем сил.

Пролей же в землю без остатка

Все, что от неба получил.

6 июня 1918 

Марина Цветаева

Я — есмь. Ты — будешь. Между нами — бездна.

Я пью. Ты жаждешь. Сговориться — тщетно.

Нас десять лет, нас сто тысячелетий

Разъединяют.— Бог мостов не строит.

Будь!— это заповедь моя. Дай — мимо

Пройти, дыханьем не нарушив роста.

Я — есмь. Ты будешь. Через десять весен

Ты скажешь: — есмь!— а я скажу: — когда-то…

6 июня 1918

Умирая, не скажу: была.

И не жаль, и не ищу виновных.

Есть на свете поважней дела

Страстных бурь и подвигов любовных.

Ты — крылом стучавший в эту грудь,

Молодой виновник вдохновенья —

Я тебе повелеваю: — будь!

Я — не выйду из повиновенья.

30 июня 1918

Ночи без любимого — и ночи

С нелюбимым, и большие звезды

Над горячей головой, и руки,

Простирающиеся к Тому —

Кто от века не был — и не будет,

Кто не может быть — и должен быть.

И слеза ребенка по герою,

И слеза героя по ребенку,

И большие каменные горы

На груди того, кто должен — вниз…

Знаю всё, что было, всё, что будет,

Знаю всю глухонемую тайну,

Что на темном, на косноязычном

Языке людском зовется — Жизнь.

Между 30 июня и 6 июля 1918

Как правая и левая рука —

Твоя душа моей душе близка.

Мы смежны, блаженно и тепло,

Как правое и левое крыло.

Но вихрь встаёт — и бездна пролегла

От правого — до левого крыла!

10 июля 1918

Иван Бунин

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И лазурь, и полуденный зной…

Срок настанет — господь сына блудного спросит:

«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

И забуду я все — вспомню только вот эти

Полевые пути меж колосьев и трав —

И от сладостных слез не успею ответить,

К милосердным коленям припав.

14 июля 1918

Марина Цветаева

Доблесть и девственность!— Сей союз

Древен и дивен, как Смерть и Слава.

Красною кровью своей клянусь

И головою своей кудрявой —

Ноши не будет у этих плеч,

Кроме божественной ноши — Мира!

Нежную руку кладу на меч:

На лебединую шею Лиры.

27 июля 1918

Если душа родилась крылатой —

Что ей хоромы — и что ей хаты!

Что Чингис-Хан ей и что — Орда!

Два на миру у меня врага,

Два близнеца, неразрывно-слитых:

Голод голодных — и сытость сытых!

5 августа 1918

Каждый стих — дитя любви,

Нищий незаконнорожденный.

Первенец — у колеи

На поклон ветрам — положенный.

Сердцу — ад и алтарь,

Сердцу — рай и позор.

Кто — отец? Может — царь,

Может — царь, может — вор.

14 августа 1918

Пожирающий огонь — мой конь.

Он копытами не бьет, не ржет.

Где мой конь дохнул — родник не бьет,

Где мой конь махнул — трава не растет.

Ох, огонь-мой конь — несытый едок!

Ох, огонь — на нем — несытый ездок!

С красной гривою свились волоса…

Огневая полоса — в небеса!

14 августа 1918

Стихи растут, как звезды и как розы,

Как красота — ненужная в семье.

А на венцы и на апофеозы —

Один ответ: «Откуда мне сие?»

Мы спим — и вот, сквозь каменные плиты,

Небесный гость в четыре лепестка.

О мир, пойми! Певцом — во сне — открыты

Закон звезды и формула цветка.

14 августа 1918

Владимир Набоков

О чем я думаю? О падающих звездах…

Гляди, вон там одна, беззвучная, как дух,

алмазною стезей прорезывает воздух,

и вот уж путь ее — потух…

Не спрашивай меня, куда звезда скатилась.

О, я тебя молю, безмолвствуй, не дыши!

Я чувствую — она лучисто раздробилась

на глубине моей души.

26 августа 1918

Если вьется мой стих, и летит, и трепещет,

как в лазури небес облака,

если солнечный звук так стремительно плещет,

если песня так зыбко-легка,

ты не думай, что не было острых усилий,

что напевы мои, как во сне,

незаметно возникли и вдаль поспешили,

своевольные, чуждые мне.

Ты не знаешь, как медлил восход боязливый

этих ясных созвучий — лучей…

Долго-долго вникал я, бесплотно-пытливый,

в откровенья дрожащих ночей.

Выбирал я виденья с любовью холодной,

я следил и душой и умом,

как у бабочки влажной, еще не свободной,

расправлялось крыло за крылом.

Каждый звук был проверен и взвешен прилежно,

каждый звук, как себя, сознаю,

а меж тем назовут и пустой и небрежной

быстролетную песню мою…

23 августа 1918

И видел я: стемнели неба своды,

и облака прервали свой полет,

и времени остановился ход…

Все замерло. Реки умолкли воды.

Седой туман сошел на берега,

и, наклонив над влагою рога,

козлы не пили. Стадо на откосах

не двигалось. Пастух, поднявши посох,

оцепенел с простертою рукой,

взор устремляя ввысь, а над рекой,

над рощей пальм, вершины опустивших,

хоть воздух был бестрепетен и нем,

повисли птицы на крылах застывших.

Все замерло. Ждал чутко Вифлеем…

И вдруг в листве проснулся чудный ропот,

и стая птиц звенящая взвилась,

и прозвучал копыт веселый топот,

и водных струй послышался мне шепот,

и пастуха вдруг песня раздалась!

А вдалеке, развея сумрак серый,

как некий Крест, божественно-светла,

звезда зажглась над вспыхнувшей пещерой,

где в этот миг Мария родила.

30 августа 1918

Илья Эренбург 

Осенью 1918 года

О победе не раз звенела труба.

Много крови было пролито.

Но не растоплен Вечный Полюс,

И страна моя по-прежнему раба.

Шумит уже новый хозяин.

Как звать его, она не знает толком,

Но, покорная, тихо лобзает

Хозяйскую руку, тяжелую.

Где-то грозы прошумели.

Но тот же снег на русских полях,

Так же пахнет могильный ельник,

И в глазах собачьих давний страх.

Где-то вольность — далёко, далёко…

Короткие зимние дни…

Нет лозы, чтобы буйным соком

Сердце раба опьянить.

В снегах, в лесах низко голову клонят.

Разойдутся — плачут и поют,

Так поют, будто нынче хоронят

Мать — Россию свою.

Вольный цвет, дитя иных народов,

Среди русских полей занемог.

Привели они далекую свободу,

Но надели на нее ярмо.

Спит Россия. За нее кто-то спорит и кличет,

Она только плачет со сна,

И в слезах — былое безразличье,

И в душе — былая тишина.

Молчит. И что это значит?

Светлый крест святой Жены

Или только труп смердящий

Богом забытой страны?

Август 1918, Москва

Владимир Набоков

Солнце бессонных

 Sun of the sleepless

(из Байрона)

Печальная звезда, бессонных солнце! Ты

указываешь мрак, но этой темноты

твой луч трепещущий, далекий,— не рассеет.

С тобою я сравню воспоминаний свет,

мерцанье прошлого — иных, счастливых лет —

дрожащее во мгле; ведь, как и ты, не греет

примеченный тоской бессильный огонек,—

лучист, но холоден, отчетлив, но далек…

7 сентября 1918  

Марина Цветаева

Глаза

Привычные к степям — глаза,

Привычные к слезам — глаза,

Зеленые — соленые —

Крестьянские глаза!

Была бы бабою простой,

Всегда б платили за постой

Всё эти же — веселые —

Зеленые глаза.

Была бы бабою простой,

От солнца б застилась рукой,

Качала бы — молчала бы,

Потупивши глаза.

Шел мимо паренек с лотком…

Спят под монашеским платком

Смиренные — степенные —

Крестьянские глаза.

Привычные к степям — глаза,

Привычные к слезам — глаза…

Что видели — не выдадут

Крестьянские глаза!

9 сентября 1918

Владимир Набоков

Лунная ночь

Поляны окропил холодный свет луны.

Чернеющая тень и пятна белизны

застыли на песке. В небесное сиянье

вершиной вырезной уходит кипарис.

Немой и стройный сад похож на изваянье.

Жемчужного дугой над розами повис

фонтан, журчащий там, где сада все дороги

соединяются. Его спокойный плеск

напоминает мне размер сонета строгий;

и ритма четкого исполнен лунный блеск.

Он всюду — на траве, на розах, над фонтаном

бестрепетный, а там, в аллее, вдалеке,

тень черная листвы дробится на песке,

и платье девушки, стоящей под каштаном,

белеет, как платок на шахматной доске…

18 сентября 1918

Большая Медведица

Был грозен волн полночный рев…

Семь девушек на взморье ждали

невозвратившихся челнов

и, руки заломив, рыдали.

Семь звездочек в суровой мгле

над рыбаками четко встали

и указали путь к земле…

23 сентября 1918

Вдали от берега, в мерцании морском,

я жадной глубиной был сладостно влеком.

Я видел небосвод сквозь пену золотую,

дрожащий серп луны, звезду одну, другую…

Тускнел далекий свет, я медленно тонул.

Манил из глубины какой-то чудный гул.

В волшебном сумраке мой призрак отражался.

В блестящий траур волн я тихо погружался.

10 октября 1918

Поэт

Среди обугленных развалин,

средь унизительных могил —

не безнадежен, не печален,

но полон жизни, полон сил —

с моею музою незримой

так беззаботно я брожу

и с радостью неизъяснимой

на небо ясное гляжу.

Я над собою солнце вижу

и сладостные слезы лью,

и никого я не обижу,

и никого не полюблю.

Иное счастье мне доступно,

я предаюсь иной тоске,

а все, что жалко иль преступно,

осталось где-то вдалеке.

Там занимаются пожары,

там, сполохами окружен,

мир сотрясается, и старый

переступается закон.

Там опьяневшие народы

ведет безумие само,—

и вот на чучеле свободы

бессменной пошлости клеймо.

Я в стороне. Молюсь, ликую,

и ничего не надо мне,

когда вселенную я чую

в своей душевной глубине.

То я беседую с волнами,

то с ветром, с птицей уношусь

и со святыми небесами

мечтами чистыми делюсь.

23 октября 1918

Владислав Ходасевич 

Стансы

Уж волосы седые на висках

Я прядью черной прикрываю,

И замирает сердце, как в тисках,

От лишнего стакана чаю.

Уж тяжелы мне долгие труды,

И не таят очарованья

Ни знаний слишком пряные плоды,

Ни женщин душные лобзанья.

С холодностью взираю я теперь

На скуку славы предстоящей…

Зато слова: цветок, ребенок, зверь —

Приходят на уста всё чаще.

Рассеянно я слушаю порой

Поэтов праздные бряцанья,

Но душу полнит сладкой полнотой

Зерна немое прорастанье.

24-25 октября 1918

Владимир Набоков

Шумела роща золотая,

ей море вторило вдали,

и всхлипывали, пролетая,

кочующие журавли

и в небе томном исчезали,

все тише, все нежней звеня.

Мне два последних рассказали,

что вспоминаешь ты меня…

24 октября 1918

Разгорается высь,

тает снег на горе.

Пробудись, отзовись,

говори о заре.

Тает снег на горе

пред пещерой моей,

и вся даль в серебре

осторожных лучей.

Повторяй мне, душа,

что сегодня весна,

что земля хороша,

что и смерть не страшна,

что над первой травой

дышит горный цветок,

наряженный в живой

мягко-белый пушок,

что лепечут ручьи

и сверкают кругом

золотые струи,

что во всех и во всем

тихий Бог, тайный Бог

неизменно живет,

что весенний цветок,

ветерок, небосвод,

нежных тучек кайма,

и скала, и поток,

и, душа, ты сама —

все одно, и все — Бог.

11 ноября 1918

Николай Тихонов

Перекресток утопий

Мир строится по новому масштабу.

В крови, в пыли, под пушки и набат

Возводим мы, отталкивая слабых,

Утопий град — заветных мыслей град.

Мы не должны, не можем и не смеем

Оставить труд, заплакать и устать:

Мы призваны великим чародеем

Печальный век грядущим обновлять.

Забыли петь, плясать и веселиться,-

О нас потом и спляшут и споют,

О нас потом научатся молиться,

Благословят в крови начатый труд.

Забыть нельзя — враги стеною сжали,

Ты, пахарь, встань с оружием к полям,

Рабочий, встань сильнее всякой стали,

Все, кто за нас,- к зовущим знаменам.

И впереди мы видим град утопий,

Позор и смерть мы видим позади,

В изверившейся, немощной Европе

Мы — первые строители-вожди.

Мы — первые апостолы дерзанья,

И с нами все: начало и конец.

Не бросим недостроенного зданья

И не дадим сгореть ему в огне.

Здесь перекресток — веруйте, поймите,

Решенье нам одним принадлежит,

И гений бурь начертит на граните —

Свобода или рабство победит.

Утопия — светило мирозданья,

Поэт-мудрец, безумствуй и пророчь,-

Иль новый день в невиданном сиянье,

Иль новая, невиданная ночь!

20 ноября 1918

Илья Эренбург 

В Софиевском соборе

Снова смута, орудий гром,

И трепещет смертное сердце.

Какая радость, что и мы пройдем,

Как день, как облака, как этот дым, вкруг церкви!

Полуночь, и пенье отмирает глухо.

Темны закоулки мирской души.

Но высок и светел торжественный купол.

Смерть и нашу встречу разрешит.

Наверху неистовый Архангел

Рассекает наши пути и года;

А ты их вяжешь иными цепями,

Своим слабым девичьим «да».

Уйдем, и никто не заметит,

И развеет нас ветра вздох,

Как летучий серебряный пепел,

Как первый осенний снежок.

И всё же будет девушка в храме

Тихо молиться о своем любимом,

И над ней гореть исступленный Архангел,

Грозный и непобедимый.

Гремите же, пушки лихие!

Томись, моя бедная плоть!

Вы снова сошлись в Святой Софии,

Смерть и Любовь.

Ноябрь 1918, Киев

Рюрик Ивнев

Как все пустынно! Пламенная медь.

Тугих колоколов язвительное жало.

Как мне хотелось бы внезапно умереть,

Как Анненский у Царскосельского вокзала!

И чтоб не видеть больше никогда

Ни этих язв на человечьей коже,

Ни мертвые пустынные года,

Что на шары замерзшие похожи.

Какая боль! Какая тишина!

Где ж этот шум, когда-то теплокровный?

И льется час мой, как из кувшина,

На голову — холодный, мертвый, ровный.

Декабрь 1918, Москва