Письма XVIII века 1747

1747

Татищев И. Д. Шумахеру февраля 1747 г.

Благородный и почтенный господин советник, государь мой,

Как мне необходимо к окончанию Истории требуемыя мною книги нуждны, которые, надеюся, Вы уже получить изволили, того ради послал нарочно человека моего, чтоб оные сюда привести; того ради прошу оные ему отдать, уложа в ящик. Еще мне весьма нуждны инструменты: 1) мензуля петориана, к ней бузоль или компас 4-х или 6 дюймов, чтоб к линиалу приставливать, да доску с винтами; 2) ватерпас хорошей со стеклом спиритовым и трупками зрительными; 3) отвес медной, которого нога 2 фута, и перпендикуль, вышиною 2 фута, которой я на пример при сем начертил. Сколько же на оное денег надобно, и кому в Москве велите отдать или в Санкт-Петербурге изволите принять, о том прошу меня уведомить, чтоб я мог неумедленно прислать, в чем надеюся, и пребываю всегда вам, моему государю, послушный слуга.

В. Татищев.

S. Сейчас ваше почтенное письмо от 9 февраля и Геродотову историю получил, за что благодарствую. Что вы требуете о Золотой орде, то, мне помнится, в моем лексиконе кратко описано, оное и есть nomen proprium, от несмысленных русских писцов за то принято: слово бо Золотая орда значит ханская кибитка или ставка, ибо Чингис, получа от китайского хана золотой шатер, имел для приема иностранных, чему его наследники последовали, как в Карпеине и Рубруке видеть ясно, Собственно же руские историки разумели большую татарскую орду, что от Батыя пошла, и он на Ахтубе, разоря Сумеркейт, построил каменной дом и,называли «шера сарай», а руские — Золотая орда; но как он токмо летом тут обитал, а зимою переходил, а иногда и зимою к Черному морю и за Дербент, то руские князи в Золотую орду ездили в те места, как в Гистории доказательно, но ныне пространно писать мочи не имею, но прислать впредь не премину.

Вам, моему государю, послушный слуга

В. Татищев.

В. Тредиаковский К. Г. Разумовскому

9 марта 1747

По силе объявления, учиненного мне от господина профессора Штруба де Пиермонта, следующее вашему сиятельству в ответ доношу, а именно: профессорское Собрание начало подавать правительствующему Сенату доношения свои на господина советника Шумахера задолго прежде до моего вступления в оное Собрание. Следовательно, при многих доношениях имени моего подписанного не находится. По вступлении моем в помянутое Собрание (что было во время небытности в Академии наук президента), увидев, что некоторыи непорядки происходили при Академии, которые тогда не могли быть исправлены, как токмо от правительствующего Сената, подписывался и я при нескольких доношениях с прочими профессорами. Но понеже ныне оный непорядки, каковы я тогда видел и мог тогда ж доказывать ясно, все совершенно пресечены, как скоро ваше графское сиятельство определены президентом в Академию: того ради сим моим объявляю, что не токмо ничего я отныне не имею к доказанию против господина советника Шумахера, но и подписку моего имени при нескольких доношениях всеконечно уничтожаю — так, что как бы оного моего имени там и не находилось, в чем и подписуюсь своеручно.

Профессор Василей Кирилов сын Тредиаковский.

Марта 9-го дня. 1747.

 

Татищев И. Д. Шумахеру 20 июня 1747 г.

Благородный и почтенный господин советник, государь мой,

Вы мне изволил писать прежде о весчах, находясчихся в гробах древних сибирских жителей, на что я вам в тяжкой моей болезни хотя ответствовал, но токмо о имяни Золотой орды, и то кратко, а о весчах не упомянул, для того сим повторяю: сии гробы не инаго, как могулского или мунгалского и отродия их калмыцкого потом имянуемаго ныне калмыцкого народа.

Весчи, сколко я имел дивных, ныне ничего при себе не имею, а в Москве что есть, того сыскать междо другими весчми никто не знает, токмо на память вам опишу: 1) найдено было яблоко, в диаметре около дву дуймов аглинских, около онаго напаяны часто конусы золотые так, как одна восьмая дуйма, кверху остры, длиною поменше дуйма, и все подобно как бы представляло солнце; у онаго была тонкая проволока золотая в четверо, знатно вплетена была в косу мертвому, — сие яблоко поднес я Бирону, бывшему герцогу Курлянскому. 2) Слоны серебреные два, на которых теремки, знатно, в них люди были из гниюсчей материи,— оные отдал я княжне Черкаской, ныне графина Шереметева, и можете отъискать. Сверх сего несколько было разных птиц, зверей, лампад золотых и медных, из которых одна жаровня куриозная с трубками, чаю, в Москве, и ежели свободу получу, тогда, отыскав, Академии прислать не оставлю.

Что моего труда принадлежит, то хотя много изготовлено, токмо переписать некому, и боюся, чтоб весьма нуждные государству сочинения не разпропали, ибо вижу, что его сиательство г. презыдент, скуча оным первым неприятным ему ответом, совсем оставил, а я для моей тяжкой болезни и видя оное уничтожено, сам оставил.

Прошу пожаловать мне, прислать напечатанные: 1) прописи руские и француские, а если француских нет, то хотя латинские, 2) грамматику францускую, 3) разговоры француские, 4) о возпитании детей, 5) апоффтегмата, 6) о винтовках на немецком. В чем надеюся и пребываю вам, моему государю, послушный слуга

В. Татищев.

С. Болдино.

Ч[исло] 20 иуниа 1747.

 

Татищев И. Д. Шумахеру 7 августа 1747 г.

Благородный и почтенный господин советник, государь мой,

Я весма присланными от вас книгами новой печати удовольствовался, ибо когда для болезни писать не могу то забавляюсь читанием таких рассуждению нетяжких, а читанию наставленей мудрых ради приатных увеселяюсь. Я все сеи, яко басни Езоповы, Апоффтегмата и о возпитании де[т]ей, нахожу весма за полезные и особливо господина секретаря Волчкова за его труд и прилежность к доброму, внятному и приатному переводу достойно похвалить не могу; однакож,  что в тех книгах нахожу, по моему мнению, погрешным быть, то вам для пользы обсчей дерзаю сим напомнить;

1) Что Езоповых басен принадлежит, то оные уже от всего света по достоинству похвалены, и как оные фигурами или образы начертанными не токмо украшены, но паче для лучшей младости памяти удобрены, то мнится оное надлежало бы ныне приобсчить, о чем вашему благородию прежде напомянул. Другое: в оной нахожу неколико весма похвальных пропусчены, яко о курице и золотых яйцах и пр., противно тому прибавлены неприличные, например, 89 не может Езопова названа быть, понеже тогда имя Польша было незнаемо, и народ жил сарматы, то обличает подложность или незнаюсчего критики автора; тако ж есть одна с малою переменою дважды положена, яко 28 и 59; инде толкования несогласны с баснями, а боле в прибавочных. В переводе же, хотя г. Волчков весма хранится чужестранные или сарматские грубые слова класть, как то Белегард о возпитании детей в должности секретаря, стр. 93, говорит, и господин Волчков сам признается, что в басне 89 слово ведьма есть странное, а во многих слова немецкие неправо положены. Противно же сожалею, что басни, сочиненные покойным князем Кантемиром, о матке пчелиной и пчелах, о ваятеле, делаюсчем восченую статую, хвалы достойные, не внесены.

В Апоффтетматах перевод неприличной неким несмысленным или высокоумным церковником высокой славенской язык, которого мало люди разумеют, а паче люди неученые.

В сих Апоффтегматах как много находится одного учения или приклады на разных местах, надлежало бы в место свести; некоторые древние сказания, приличные и полезные, пропусчены, яко Амазиса, кор[оля] египетского, когда его подлородием поносили, то он, взяв свой золотой уриник, зделал идола, которому люди честь, яко богу, отдавать стали; оным пременением он, благоразумно свое подлородие истолковав, молву в народе пресек; и паки, как его порицали, что до обеда прилежно неправедливо судит, а после обеда в разкошностях токмо забавляется, оное премудро натянутым луком изъяснил. Вечной славы достойныя памяти императора Петра Великаго много таких мудрых и памяти достойных разговоров и ответов помним, что жаль их забвению предать. И других росиских государей достопамятные сказания в истории имеем, которые бы приатнее [не]жели иностранных. И если бы мне другие намерения и обстоятельства не мешали, то б я мог их немало собрать. Есче сверх прежде требованных книг прошу Стурмову архитектору, состоясчую в 3-х или 4-х фолиантах, выписать. А об отдаче вам денег просил я князя Бориса Григорьевича Юсупова.

Я, видя в вашей росписи прода[ва]емых книг, вижу, что напечатано Краткое руководство теоретической геометрии которое хотя полезно, но нам для вел[и]кой пользы государственной весьма нуждна практическая планиметрия; оную для межевшиков Петр Великий приказал графу Брюсу сочинить, которой в 1716-м на меня положил, и довольно было зделано, но моя отлучка во Гданск, а потом на конгрес Аланцской препятствовали; однакож несколько фигур и описания ныне здесь нашел; если потребно, то могу прислать. Оная начета 1) обретение линей чрез инструменты, 2) те жь вычеты чрез квадратические прогресы, 3) мера поль чрез вычеты линей, 4) разделение поль на разные части, 5) пременение фигур иррегулярных в регулярные, 6) доказательство, почему ны[не]шнее межеванье и мера неправилно, с показанием фигур, положенных в преждней землемерной книге сошнаго писма.

Затем пребываю всегда вам, моему государю, послушным слугою

В. Татищев.

7 авг[уста] 1747.

S. Ежели можно сыскать студента гулясчего в год руб[лей] за 80, чтоб умел с латинского перевести и правильно по-немецки писать, то прошу меня тем одолжить; денги же на оное, колико потребно, получа от вас известие, немедленно пришлю чрез Юсупова.

 

Татищев И. Д. Шумахеру 11 августа 1747 г.

Благородный и почтенный господин советник,

Я вам недавно писал, чтоб для вечной славы государя Петра Великаго и других государей достопамятные речи в Апоффтегмата внести, которых,можно много сыскать, но на то потребно время, а для опыта вам следуюсчие приложил, которые может ее импер. вел. изволит обпро[бо]вать.

Как Петр Великой меня отправлял последнее 1724-го в Швецию, тогда презыдент назначенной к Академию, лейб-мед[ик] Блюментрост, говорил мне, чтоб наведатся тамо о людех ученых,и призвать в профессоры, на что я ему сказал: напрасно исчете семян, когда земли, на которую сеять, не приготовлено. Его велич[ество] спросил, о чем говорим, и как Блюментрост донес, то его величество мне изволил сказать приклад: некоторой дворянин желал в деревне у себя мельницу построить, а не имел воды. И видя у соседей озера и болота, имеюсчие воды довольство, немедленно зачал, по согласию оных, кан[ал] копать и на мельницу припас заготовлять, котораго хотя при себе в совершенство привесть не мог, но дети, сожелая положенного изждивления родителем их, по нужде принялись и совершили.

Царь Иоан I и Великий, когда ему советовано постричься пред смертию, как то обычай был, ответствовал: «Я часто волосы стриг и в черном платье хаживал, да не знаю, чтоб тем бога умилостивил; ныне хотя волосы велики и лежу в цветном, но надеюся, что более бога умилостивить могу».

Петр Великий, рассуждая о Берг-коллегии, чтоб довольно оную денгами для рудок[оп]ей и манифактур снабдить, на которое князь Дмитрей Голицын, как презыдент Камор-коллегии, советовал, чтоб тем не весма спешить и недостатком денег других разходов не остановить. На оное его величество ответствовал: «Хотя у меня в житницах жит не весма много, но лучше оные посеять, нежели мышам на снедение беречь, ибо от посеенного буду иметь приплод, а от мышей ничего не получу». Сие вам токмо для примеру, вспомня, упомянул, а другие, часче при нем бывшие, могут более вспомнить.

Ваш моего государя охотный слуг

В. Татищев.

С. Болдино.

Ч[исло] 11 авг[уста] 1747.

 

Татищев К. Т. Разумовскому 11 августа 1747 г.

Сиятельнейший граф, милостивый государь мой,

Ноне я, получа из Немецкой земли новоизданные книги исторические, и которых много касается России, желая из оных нечто к сочиняемой мною истории почерпнуть, но, читая с великою досадою, великие неправости нахожу. а паче клеветы безстыдные и поношения неправедные горесть наносят; но сие не столько, чаю, от злости и ненависти, как от незнания сущего состояния, как то Страленбергова книга, при сем посланная, свидетельствует, которой подлинно желал Петру Великому, по кончине его величества, опровержением клевет услугу и благодарность свою изъявить, но, поверя другим, весма во многом ошибся, и если оное ныне, как еше неколико довольное ведущих о делах того монарха находится, правильною и порядочною историею исправлено не будет, то клеветы за старением в истинну вменятся.

Что же других обстоятельств принадлежит, то я, рассматривая Гибнеров статской и натуральной, Будеев генеральной исторический, Белов гисторио-критической, Мартиние[ро]в лексиконы, нахожу великие о России неправости. 1) Имяна мест, чинов и людей неправильно и на разных местах разно положены и так, что иногда дознаться нельзя, яко вместо Евдокея в Гибнеровой табели родословия положено Оттокеза, вместо Всеволод — Сервольд, городы Епанчин, Орел названы Опонзой, Оргаль и пр.; 2) государей порядок неправилен и не к тем отцам причтены, яко Святополк сын Ярополков назван сыном Владимировым, у Изяслава I-го сын Мечислав и целое отродие, котораго не бывало, а Владимера Ярославова сына, от котораго колено Галицких королей пошло, не положено, а Владимеру II внук сыном назван; 3) уделы не те положены; 4) в гистории дела двух государей одного имяни в одно смешаны, и суще сказать, что ни единаго артикула во всем правильнаго без погрешности отыскать не можно. Для того я, при сочинении истории, трудился лексикон российский гражданский сочинить, которой до буквы Л зделан и Академии для рассмотрения и поправления посылал; також лексикон исторической неколико начала положил и табель родословия государей начерно сочинил, но докончать и набело переписать неким, затем остается недокончано, однакож оную табель, хотя вчерне, вашему сиательству прислать не умедлю.

Я же, видя, что дщанием вашего сиятельства при Академии напечатаны весьма полезные к научению младенцев арифметическая и геометрическая книжки, и хотя оные необходимо нужны, но для совершенной пользы весьма нужно практическая или действуемая геометрия, ибо у нас великие вражды, беспокойства, смертные убивства, крайния разорения немосчим от сильных, недоборы в казенных податях от неразмежевания земель происходят, а хотя межевсчики часто для размежевания посылаются, но такие, которые ничего о геометрии не знают, ово от неведения, ово от принуждения сильных, или по страсти межуют, как хотят; а хотя и геодезисты посылаются, но и те поль делити не учены и обидят людей или раззоряют по их воле, Его императорское величество, вечной славы,достойные памяти Петр Великий, хотя подати на крестьян положить поголовные за лучшее нашел, но по представлению моему в 1719 году изволил довольно рассудить, что без уравнения и размежевания земель оные уравнительны и постоянны быть не могут, повелел мне о том наказ со всеми обстоятельствы сочинить и для обучения землемеров геометрию зделать, которое, хотя в отлучках моих продолжилось и ко окончанию привесть времяни не достало, однакож несколько того еще нашел, и как я к докончанию уже случая не имею, того ради к вашему сиятельству при сем посылаю, которое искусной в геометрии легко разобрать и сочинить в пользу государства может.

Еще нашел я у себя живописцом Касселем в Туркестане списанной Тамерлянов портрет, которой при сем же посылаю, ибо может либо к сочинению татарской истории годится.

Впрочем пребывая всегда с покорнейшим почтением вашего высокографского сиятельства, милостиваго государя моего, покорный слуга

В. Татищев.

С. Болдино.

Числа 11 авг[уста] 1747 году.

 

Татищев В. К. Тредиаковскому 15 ноября 1747 г.

Государь мой,

Ваше почтенное от 3 ч[исла] писмо исправно получил и довольно вначале порадовался, что вы о изправлении славено-кириловской азбуки и о напечатании оной со изтолкованием труд к пользе росиской приложить подсчились, и желаю, чтоб оное в вечную отечеству пользу, а трудясчим в честь совершенство улучило. Противно же тому, приключившейся вам от пожара вред сугубо меня опечалил, ибо если б состояло в одном токмо убытке, то б печалиться мне причины не было, имея ту надежду, что ее имп. величество всемилостивейшая государыня, прикладом преславнаго родителя ее, трудясчихся о пользе счедро награждениями изъявлять не оставляет. Но паче должно о том сожалеть, чего возвратить и наградить никаким богатством невозможно, что мне собственно чувствительно, рассуждая, что я так много для гистории и географии росиской собрал, которое, если бы такому же несчастию впало, едва со многим трудом после собрать можно ль. Однакож, вспомня про[рока] Давида пословицу: сеяй слезами, радостию пожнем, то пусчай ваше начало в сем труде так слезно явилось, но бодрствуя уповай, что с радостию в совершенство привести вам путь есче не пресечен.

Изволите вы требовать от меня чернаго рассуждения о буквах кириловских. Оное прислать вам не отрекаюсь, но ныне послать не мог для того, что как здесь, в деревне малолюдной, для опасности от разбоев, так в деревянном и тесном строении от пожара здесь много держать неудобно, и для того большую часть имею в Москве, однакож велел тот ясчик прислать и дней через 10 надеюся к вам послать.

Вы упомянули о буквах Геронимовых, еже оные не суть правые. Я, правда, не могу о том вам спорить, понеже о изобретении оных и подлиннаго жития Геронимова не читал; в лексиконах же историческом и Белеве критическом, також и ученых о нем хотя написано, но кратко, однакож агличане, французы и немцы оные имянуют Геронимовы и глаголические, как в библии оными буквы для славян в Венеции 1506-го и в Урах 1562-го печатанной, так Chamberlanio oratio dominica in 4-to, печатанная в Амстердаме, и о книготиснении, печатанная в Германии in med. 4-to, свидетельствуют. Из сих книг библии я видел в Берлинской и Копенгагенской королевских библиотеках, Buchdruckerey или о тиснении книг взял у меня архиепископ Прокопович, и, чаю, в его библиотеке в оной, все известные букв начертании положены. Oratio dominica я имею здесь и, если вам потребна, то могу прислать, а паче надеюся, что в библиотеке Академии находится, токмо знаю, что оная ж печатана in folio да такого истолкования не имеет.

О сих же Геронимовых буквах все славенские, боемские, польские и иллирические историки утверждают, что славяне в 4-м сте закон христианской и сусче, кроме что апостол Павел в Галатии и Иллирии сусчих славян учил и крестил. Кирилл Иерусалимский был славянин и учил. Героним бесспорно славянин, родился в Далмации и яко бы для словян буквы глаголические изложил. Потом Кирил Фессолоницкий с братом Мефодием другие славяном буквы в Моравии издали, что я в Предъизвесчении руской истории, в главах о кресчении и древности письма у словян описал и, мнится, оную древность порочить нам нет нужды, однакож остается в рассуждение искуснейших.

Что вы изволите упоминать о закрытии моего имени, за оное благодарствую, ибо я не исчу себе честь, но паче пользу отечеству и честь Академии, паче же имяни ея императорскаго величества приумножить, противно же тому не желаю, чтоб меня и безумные бранили, как я в том довольно искусился.

Сверх сего имею вам напамятовать о протчих характерах или буквах, употребляемых в России. Не соблаговолено ли будет, оные все собрав, со изъяснением напечатать, и если в начатой вами книжице невместительно, то другую часть под имянем руской типографии, подобием вышеобъявленной в Германии печатанной, сочинить. Оные ж 1) Иеронимова у славян южных токмо употребляема, 2) Кириллова у нас, 3) Стефана Пермскаго, для пермов сочиненная, 4) тарабарская, которую нельзя за особливую почесть, но паче подобная цыфирной, ибо как в письме, так в изречении, токмо буквы Кирилловы одна за другую положены, о чем я в Лекциконе штатском от слышания описал, 5) грузинская,6) арабская, которую татара употребляют, и сия в 1721-м году напечатана, 7) калмыцкая или мунгальская, 8) армянская, которую я с грамматикою имею, печатана в Амстердаме, 9) тангутская, которую в книгах богослужения калмыки употребляют, 10 и 11) индейские. Сии № 5 до 10-го в Астрахани употребляемы и часто в судех в разсуждение приходят, особливо по векселям великие в том распри бывают, и для того весьма нужно, чтоб о них известно было.

Ваш, моего государя, охотный слуга

В. Татищев.

С. Болдино.

Ч[исла] 15 нов[ембрия] 1747.

 

Татищев И. Д. Шумахеру 16 ноября 1747 г.

Благородный и почтенный господин советник, государь мой,

Сим случаем ничего вам донести не имею, токмо на два мои давно посланные письма ответа не получил, о которых повторяю. 1. Какая есть причина, что во многих местах я приметил, когда пашню довольно вы~пашут, что худо родить станет, то на оной земле первое пойдет березник и осина; как оной подростет лет через 20, то пойдет междо оным ельник, а первой будет пропадать и чрез 40,или 50 лет ели и бер[ез]ы весьма редко останется, а вместо оного станет междо ельником рости орешник, яблони и другие мелкие деревья или хворост, на болотистых и песчаных более растет сосна, протчих дерев не упоминаю. Я третьего года велел оставить десятину, навозом удобренную, а подле оной выпаханную, и сего года явилось: на первой пошел ельник и редко орешник, а на другой, как выше сказано, березник и осинник. И хотя сие безсумненно, что никакое росчение без семян рости не может, но здесь семенам орехов и дуба, ветром или воздухом занесенным, быть сумнительно, разве векша или птица какая занесет и уронит, а способная земля возрастит, на другой для худобы вкорениться не может. 2. Просил я вас, чтоб напечатать в Авизах о продаже или найме московскаго моего дому, о чем здесь ниже показано; мню, не за препятствием ли каким оное оставлено.

Приложенной при сем ответ г. Тредияковскому прошу рассмотреть: нет ли в том чего противнаго, и меня уведомить, потребно ли будет мое о буквах рассуждение. О закрытии же или объявлении моего имяни оставляю на ваше рассуждение, ибо лучше, что о том презыдент прежде печатания других мнение познать может. Я же рад, чтоб для меня никто о мне не упоминал. А противно тому объявление имяни может других к сообсчению Академии известей поохотить, если услышит, что из того похвала есть. Если же бранить станут, хотя и безрассудные. то у других смелость и охоту отнимут.

Затем пребываю всегда ваш, моего государя, послушный слуга

В. Татищев.

С. Болдино.

Ч[исло] 16 нов[ембрия] 1747.

S. Прошу присылкою 3-х календарей меня не оставить, а сын мой, чаю, сам достанет в Петербурге.

В. Тредиаковский Ж.-Н. Делилю

13 декабря 1747

Monsieur! J’ai bien reçu votre très agréable du 13 de novembre et je voudrais pouvoir vous exprimer la joie qu’elle m’a faite. Si je suis sensible à l’honneur de votre bon souvenir, je ne suis pas moins reconnaissant aux marques de la bonté que vous me témoignez presque à chaque ligne; et sans mentir elle me sera toujours précieuse. Je vous supplie donc, monsieur, de vouloir bien m’accorder la continuation de votre estime pour moi; j’ose vous assurer que vous ne m’obligerez pas un ingrat, si bien que je mettrai tout en usage pour en pouvoir être digne de plus en plus et avoir l’avantage de la mériter plutôt par des effets que par des paroles.

Pour ce qui concerne l’Académie, elle est à présent, par la grâce de s. m. i. et par les soins assidus de s. e. mgr le président sur un bon pied, à l’incendie près qui lui est arrivé à 5 heures après minuit le 5 de décembre v. s., et qui a causé à la vérité quelques dommages, toutefois réparables. On a dressé avant toute chose, un Règlement et l’Etat qui sont fort solides et équitables; on a divisé l’Académie en deux départements, dont-l’un est Académie des Sciences proprement dite et les membres qui la composeront s’apelleront désormais les académiciens: mais le second est l’Université, subordonnée à l’Académie; ses membres sont les professeurs, dont les emplois et les devoirs sont bien réglés, de sorte qu’aucune contestation n’aura plus de prise sur les esprits. Pour soutenir l’honneur et l’éclat de l’Académie s. m. i. fit la grâce d’augmenter la somme académique annuelle jusqu’à A° 53 000 et quelques centaines de plus. Plusieurs parmi les honnêtes gens trouvent que cet arrangement ne saurait être que très utile à la nation. Mais ce qui me réjouit le plus, ce qu’on ne fait plus paraître aucune animosité, ni mention d’aucune querelle ancienne: 2 elles sont ensevelies toutes dans l’oubli parfait de part et d’autre. Nous autres, pédants, en qualité de professeurs s’entend, nous ne respirons que la tranquilité et la bonne intelligence, jouissants d’une paix profonde. О pax , pacem te colimus omnes : * c’est seulement le précis de l’état moderne de l’Académie: les détails en feront un gros calepin.

De l’Académie je passe en Sorbonne, c’est à dire des sciences humaines à la théologie; sans vanité, je suis un peu en état par moi-même de satisfaire mr le docteur et bibliothécaire de Sorbonne 3 sur toutes les questions: néanmoins, pour donner plus de poids à la réponse que je lui ferai tenir par le canal du Collège des affaires étrangères et par conséquent par le ministre de Russie résident à Paris,4 même pour en assurer davantage mr le docteur (quem semel iterumque honoris causa hominari et me illi quam maxime commandatum velim ),** j’ai cru devoir m’adresser à un de nos prélats, qui sont presque tous, comme vous devez le savoir, fort favorables afin que quelqu’un d’eut fasse cette réponse en latin; et c’est ce que je tâcherai d’effectuer le plus tôt qu’il me sera possible.

L’article, qui vous regarde, monsieur, vous sera peut-être un peu désagréable, et j’apréhende fort que je puisse obtenir pardon de votre part. Oui, monsieur, je fis un extrait de vos annales des phénomènes tant aériens, que célestes; je le traduisis en français; 6 j’écrivis une lettre pour vous-même. Elle fut déjà mise dans l’enveloppe; je fus donc sur le point de vous envoyer le petit paquet; mais le malheur, le grand et horrible malheur, qui m’a surpris dans un profond sommeil le 31 d’ octobre v. s. à 4 heures après minuit m’empêcha d’être homme de parole à votre égard. Toute ma maison avec la petite bibliothèque et papiers, avec mes hardes, linges, nippes, provisions, argent, bijoux et batterie de cuisine, fut réduite en cendres, en moins de rien, et ce qui me tient le plus au coeur, c’est Rollin, l’incomparable Rollin, dont j’ai eu le bonheur de finir la traduction (c’est de son “Histoire ancienne”) 7 le soir précédent. Ma femme et moi, nous nous sauvâmes à demi-nus par la fenêtre et peu s’en fallut que mon fils, enfant â l’âge de deux ans, n’y fût consumé, ayant été oublié dans son berceau; cependant une de mes servantes le retira et se sauva avec lui par la même fenêtre; la seconde se sauva aussi, mais une troisième fut surprise et brûlée entièrement: les autres domestiques se sauvèrent comme ils purent. Fâcheuse extrémité! Et <ce> coup me semble être irréparable.

Mais la grâce plus que maternelle de s. m. i. me dédommagea pour la plus grande partie. Outre les étoffes de soie de chaque espèce, les peaux de renards, et toutes sortes de provisions, elle a eu la générosité tout-à-fait impériale de me donner par son ordre exprès, signé de sa propre main, tro<i>s mille roubles, qui font comme vous savez, quinze mille livres de France. C’est à juste titre que vous admirez, monsieur, la bonté et la libéralité de notre souveraine. Je passe sous silence les paroles gracieuses et touchantes, que s. m. i. prononça en ma faveur, lorsque je me suis jeté à ses pieds en signe de mes actions de grâces. Il suffit de vous dire que sa grâce impériale passa mes attentes.

Je serais le dernier des ingrats, si je ne vous disais rien de la libéralité charitable envers moi de presque tous les grands-seigneurs et des dames et surtout du prince et de la princesse de Kourakin, du comte et de la comtesse de Warontzoff.8 Croyez-moi, monsieur, s. e. mgr. le président, conjointement avec mr l’assesseur de Teploff,9 m’ont donné pour plus de 200 roubles; qu’il vous plaise de juger par là des autres.

Je n’oublierai jamais la généreuse libéralité de mr le professeur de Müller,10 le lendemain de l’incendie, pendant que je ne savais rien touchant la manifiscence de s. m. i. il m’envoya vingt roubles, dans le temps que j’étais encore dans la maison de mr le conseiller de Nartoff,11 car c’est lui, qui, par sa bonté pour moi, me retira charitablement, avec toute ma famille, chez soi, en me fournissant S jours de suite non seulement le nécessaire, mais même au-delà du superflu. Que le Seigneur, source de toute bonté et charité veuille les récompenser tous, par sa sainte bénédiction et faveur, puisque mes forces n’égaleront jamais la grandeur de leur généreuse charité.

Au reste, je prends la liberté de vous souhaiter une bonne et heureuse année, dans laquelle nous allons entrer, accompagnée de toutes sortes de biens tant spirituels, que temporels, et faisant mille et mille compliments à madame Delisle, votre chère épouse, je suis avec respect et considération la plus parfaite, monsieur, votre très humble et très obéissant serviteur

Trediakoffski.

A St-Pétersbourg, le 13 Xbre v. s. 1747.

Перевод:

Милостивый государь! Я получил ваше весьма любезное письмо от 13 ноября  и желал бы выразить радость, которую оно мне доставило. Если я тронут той честью, что вы меня помните, то я не менее признателен и за знаки доброты, которые вы изъявляете почти в каждой строке; и скажу по чести, она будет мне всегда бесценной. Прошу вас, милостивый государь, соблаговолите удостоивать меня вашим уважением и впредь: смею уверить вас, что я не останусь неблагодарным, ибо употреблю все старания, дабы быть достойным все более и более, скорее делами, нежели словами.

Что же до Академии, то ныне, благодаря милости е. и. в. и настоятельным заботам е. с. г-на президента, она преуспевает, если не говорить о пожаре, случившемся в 5 часов пополуночи 5 декабря ст. ст. и действительно причинившем кое-какой урон, впрочем, поправимый. Прежде всего учреждены Регламент и Штат, весьма основательные и справедливые. Академия разделена на два департамента, один из которых — собственно Академия наук, и члены, ее составляющие, отныне будут именоваться академиками, а второй — Университет, подчиненный Академии, его члены — профессоры, занятия и обязанности которых так же, как у академиков, упорядочены таким образом, что никаких споров более возникать не будет. Чтобы поддержать славу и честь Академии, е. и. в. милостиво повелела увеличить годовой расход на Академию до 53 000 рублей и несколько сотен сверх того. Многие среди благородных людей находят, что подобное устройство Академии окажется весьма полезным для нации. Но что меня более всего радует, так это то, что не проявляется более никакой враждебности и ни малейшего упоминания о прежней распре. Все они преданы забвению и с той, и с другой стороны. Мы же люди учащие, то есть профессоры, наслаждаясь прочным миром, пребываем в покое и согласии. “О рах , расеm te colimus оmnes ”.* Это лишь краткий очерк нынешнего состояния Академии, подробное его описание составит целый том

От Академии я перехожу к Сорбонне, т. е. от гуманитарных наук к теологии; без хвастовства скажу, что я сам в состоянии удовлетворить г-на доктора и библиотекаря Сорбонны по всем вопросам: тем не менее чтобы придать больше весомости ответу, который будет по моему настоянию послан через посредство Коллегии иностранных дел, а следовательно, русского министра в Париже, и для того, чтобы еще больше убедить в этом г-на доктора (quem semel iterumque honoris causa hominari et me illi quam maxime commandatum velim )**, я почел долгом обратиться к одному из наших священнослужителей, которые, как вы, должно быть, знаете, почти все склонны к тому, чтобы кто-нибудь из них сочинил этот ответ на латинском языке, и постараюсь осуществить это как можно скорее.

Статья, которую вы видите, милостивый государь, возможно, вас несколько огорчит, и я весьма опасаюсь, что не заслужу вашего прощения. Да, милостивый государь, я сделал экстракт из ваших заметок о явлениях как атмосферных, так и небесных; я перевел их на французский; я написал вам письмо. Оно было уже запечатано, и я, следовательно, готов был отослать вам небольшой пакет; но несчастье, несчастье великое и ужасное, которое застигло меня в глубоком сне 31 октября ст. ст. в 4 часа пополуночи, не позволило мне быть по отношению к вам человеком слова. Весь мой дом с маленькой библиотекой и бумагами, с платьем, бельем, тряпьем, провизией, деньгами, драгоценностями и кухонной утварью обратился в пепел, в прах, особенно же печалит сердце мое Роллен, несравненный Роллен, перевод которого (его “Древней истории”) я имел счастье окончить накануне вечером. Мы с супругой моей, полуодетые, спаслись через окно, а сын мой, двухлетнее дитя, едва не сгорел, забытый в своей колыбели. Но одна из моих служанок вытащила его и спаслась с ним через то же окно; вторая служанка также спаслась, но третья была застигнута огнем и сгорела; другие слуги спаслись, как сумели. Чудовищное бедствие! И удар этот кажется мне непоправимым!

Но е. и. в. оказала мне более чем матернюю милость, возместив в большей его части ущерб: кроме шелковых тканей всякого рода, лисьих шкур и разного провианта, она с подлинно царским великодушием пожаловала мне особым указом, подписанным ее собственной рукой, 3000 рублей, что, как вы знаете, соответствует 15 000 французских ливров. Вы по справедливости восхищаетесь, милостивый государь, добротой и щедростью нашей государыни. Я обойду молчанием милостивые и ласковые слова, которыми е. и. в. подарила меня, когда я бросился к ее ногам в знак моей благодарности. Довольно вам сказать, что царская ее милость превзошла мои ожидания.

Я был бы последним из неблагодарных, если бы ничего не сказал вам о великодушной щедрости ко мне едва ли не всех придворных кавалеров и дам, а особенно князя и княгини Куракиных, графа и графини Воронцовых. Верьте мне, милостивый государь, его пр-во г-н президент вместе с асессором Тепловым одарили меня более чем на 200 рублей; а по сему можете судить и о других.

Я никогда не забуду благородную щедрость г-на профессора Миллера: на следующий день после пожара, когда я еще не знал о великодушии е. и. в., он послал мне 20 рублей, в то время как я еще был в доме г-на советника Нартова, так как это он из доброго ко мне отношения приютил меня со всем семейством у себя, предоставляя 8 дней кряду не только все необходимое, но и излишнее, и даже более того. Да воздаст им господь, источник всяческой доброты и милости, своим святым благословением и покровительством, раз уж мои силы не сравняются никогда с величием их щедрой благотворительности.

Впрочем, я беру на себя смелость пожелать вам доброго и счастливого года, в который мы сейчас вступаем, всяческих благ, как духовных, так и мирских, и, посылая тысячу приветствий г-же Делиль, драгоценной вашей супруге, остаюсь с совершенным почтением ваш нижайший и покорнейпшй слуга

В. Тредиаковский.

Петербург 13 декабря 1747.

* О мир, мы все тебя, мир, чтим (латин.).

** я хотел бы, чтобы он не раз был назван чести ради и чтобы я был ему представлен должным образом (латин.).

 

Татищев И. Д. Шумахеру 24 декабря 1747 г.

Благородный и почтенный господин советник, мой государь,

Вашему благородию я писал, что по требованию господина Тредьяковского черного моего преждняго рассуждения о буквах отъискать не мог; ныне, оное получа из Москвы и взирая на состояние времени, нечто переправя, при сем посылаю. Но как рассуждение не успели набело переписать, то у меня не осталось, и для того прошу, списав все оное, мне возвратить.

Сочинение почтовой книги Росиской, которую надеюсь к вам скоро прислать, дало мне причину прилежно напечатанные ландкарты рассматривать, в которых многие погрешности и немалые нашел, что многие городы и знатные места пропусчены; другие, яко Шуя, Дмитров и пр., весьма далеко от сусчих мест положены, чему я немалую роспись написал вам для напомнения, чтоб при печатании вновь оные не забыть.

Почтовую книгу я желал для пользы географии незрясчим порядочно сочинить, но за многими недостатками принужден порядок емской книги оставить, и хотя много переправлял и вдвое умножил, но со всем тем едва не столько ж погрешностей и недостатка осталось, доколе о том надлежасчее прилежание от имеюсчих власть показано будет, однакож оная ко употреблению несколько пользы принести может.

Затем пребываю всегда с неотменным почтением вашего благородия, государя моего, послушный слуга

В. Татищев.

 

Татищев К. Г. Разумовскому 24 декабря 1747 г.

Сиательнейший граф Кирилл Григорьевич, государь мой милостивый,

При сочинении географического руского лексикона имею я нужду употреблять печатанные при Академии ландкарты, но оные нашел со многими недостатки и погрешности: 1) многие городы и места знатные не положены, 2) положены далеко от надлежасчих мест, 3) некоторые, а более реки, не подписаны, 4) городы без рек на пустых местах, чему быть не можно, 5) знаки городам положены монастырей и сел или деревень, а деревни и села городами, 6) реки нуждные ко известию не положены или не туда течением проведены, и другие многие погрешности; сие может от неприлежности купиравителей или резчиков на меди приключилось, а способственных к тому описаней недостаток причиною. Для сего я книгу, имянуемую Большой Чертеж, Академии сообсчил, надеяся, что о исправлении и дополнении оной, яко весьма к географии полезной, прилежание учинено будет. Ныне же я, по известным вашему сиательству к сочинению истории и географии недостаткоми и препятствы, не имея инаго дела, из емских, почтовых и посыланных в разныя места росписей и моих путей из журналов сочинил книжку расстояниям мест, сколько мне удобность допустила, и мню, что сия многим угодной и полезной быть может. Но что оная не совсем в разстояниах исправна и немалой дополнки требует, которого мне, по моим обстоятельствам, учинить невозможно, то ваше сиательство, имея к тому лучшую удобность, можете свободно учинить. Но как я оную употреблять,имею потребность, а переписать писца достойного не нашел, для того посылаю черную моей руки и прошу, описав, оную или копию мне возвратить.

При том приложена выписка из архивы синбирской, к гистории царя Алексиа весьма нуждная. Затем, если возможность допустит, такие ж выписки из архив Казанской, Астраханской и Сибирской сочинить и прислать не оставлю, которые состоят из пяти немалых фолиантов, чего инде к гистории сыскать не можно. Токмо сожалею, что мне помосчи недостает, за которым многое остается.

Сим случаем имею честь поздравить ваше сиательство наступаюсчим новым годом, жалая вам со всею вашею сиательною фамилиею всякого благополучиа и пребываю всегда с неотменным почтением вашего сиательства, государя моего, покорный слуга

В. Татищев.

С. Болдино.

Ч[исло] 24 дек[абря] 1747.